Ты везде ходишь с Харли, общаешься с Харли, играешь с Харли, когда я, улучив минутку, захожу в твой кабинет, там уже сидит Роберт, на твоем столе, и крайне неохотно убирает руку с твоей щеки. Меня колотит от ревности, и ты это видишь, Мак-Феникс, ты нарочно дразнишь меня, ты играешь и мной, и Робом, и от этого только больнее. Меня обижает даже мысль о том, что так было и раньше, что, отвозя меня из Дорсета в Лондон, ты шел в свой клуб и попадал в объятья Харли, проводил с ним день, а под вечер возвращался ко мне. Это невыносимо, ты понимаешь, Мак-Феникс?
– Джеймс, что-то не так? Какой-то дискомфорт?
– Спрашиваешь из вежливости? Следишь за моей адаптацией?
– И это тоже. Так что с тобой творится?
– Сам видишь: я ревную.
– Я вижу. Я не понимаю, с какой стати. Какое ты имеешь право меня ревновать?
– Не знаю. Ревную бесправно, можешь подать на меня в суд. Только скажи мне, Мак-Феникс, почему? Почему Робу ты простил измену и вранье, а мне не можешь забыть двух фраз, вырвавшихся в припадке гнева?
– Да в чем проблема-то? Меньше общаемся? Освоишься, док, появятся силы, – вернем наши шахматы по вечерам.
Впрочем, все это превосходно сказалось на качестве совместной работы. Палка о двух концах. Я врач. Я просто твой врач. На этом можно и нужно остановиться. Но как я могу тебя лечить, пытаться выправить твою жизнь, если за пять минут исхитрился раздолбать свою собственную?
Я по наивности своей думал, что клуб «Тристан» является тем местом, той тихой гаванью, где лорд укрывается от собственных житейских бурь, где он окружен друзьями, расслаблен и спокоен.
Но нет, увы. Самый поверхностный анализ, самое беглое наблюдение дало мне неопровержимые факты. В «Тристане», где им откровенно восхищались, где на него почти молились, признавая гений, признавая Божий дар Стратега, он был также одинок, как и в любой точке мира, за исключением, может быть, Стоун-хауса, где его развлекал верный Питерс. Он был отгорожен стеной, прозрачной, точно стенки аквариума, из которого он холодно и равнодушно смотрел на мир, оживляясь лишь с началом игры. Нет, он не прятался, он общался, смеялся, играл, был душой компании, но все это – не вылезая из раковины, и вот эта блестящая красивая иллюзия принималась многими за настоящего Мак-Феникса. Лишь самые близкие ему люди, такие, как Харли, такие, как Велли и Дон, знали цену его настоящему веселью. И его настоящему гневу. Я же был тем, кто познал цену его одиночеству.
Как-то за ужином я перехватил его улыбку, тихую, посветлевшую, от которой радостно стукнуло сердце и тотчас замерло, боясь резким звуком спугнуть нежданное чудо. Он неделю не улыбался, смеяться – смеялся, сухим, равнодушным смехом, колючим, как чертополох. Но так улыбнулся впервые с того самого кошмарного дня, и я замер над своей тарелкой, любуясь Куртом, задумчиво смотрящим в окно. Улыбка предназначалась не мне, он где-то витал, в далеких далях, он был не здесь и не со мной, надежно закрываясь от той боли, что я еще мог ему причинить, но я заулыбался в ответ и накрыл его руку своей, слегка погладив пальцы.
Курт тотчас очнулся и кивнул мне, движением бровей спросив, в чем дело.
Я смутился, потому что позволил себе лишнее, и пробормотал, опустив глаза:
– Прости. Я… Просто ты улыбался так, словно мы вернулись в Швейцарию.
Курт снова кивнул и слегка ссутулил плечи, я опять почувствовал, насколько он одинок, какая колоссальная, пугающая бездна отделяет его от мира, бездна былой шизофрении, и вот он снова уходит все дальше, закрывается все сильнее, и в этой непроглядной тьме еще горят маяками Харли и Тим, но мою свечу почти задуло ветром. Я уже не был тем, ради кого Мак-Феникс собирался жить. Лорд осторожно освободил руку, встал из-за стола, едва притронувшись к еде, и, не сказав ни слова, ушел в кабинет.
Я поднялся наверх, в спальню, распихал по карманам деньги и документы и вышел прочь из дома на Беркли-стрит. Не помню, по каким барам меня шатало, не помню, кто приволок меня на Фолей-стрит и уложил в кровать, но наутро, с трудом продрав глаза на звон будильника, я выглянул в окно и обнаружил под дверью припаркованный «Ягуар» и Курта, спящего в машине. Когда я вышел из дома, от ближайшего фонаря отлепился гробовщик, поднял руку в знак приветствия и неспешно зашагал к невзрачному «Опелю». За краткий миг я успел испугаться и перевести дух. Удивиться тому, что я еще жив, а лорд не спит в обнимку с окровавленным ножом. И помолиться за тех, кто в эту шальную пьяную ночь не подпустил к нам маньяка.
Был у моего загула и свой плюс. Я понял, что нужен Курту. По-прежнему. Нужен настолько, что он поехал за мной, возился со мной, караулил, берег. Он все еще не сдался, он хотел быть вместе, а значит, и мне сдаваться было просто грешно. Ради этой надежды можно было стерпеть его мстительное показное равнодушие.
– Док, что у вас стряслось-то?
– Не спрашивай, Велли, ты же видишь: у нас все в полном порядке.
