Они исчертили мелом большой монитор и пару столов, они выстроили компьютерную модель, сошлись на том, что это уже похоже на истину, и вдребезги разнесли предыдущие десять версий, еще вчера гениальных. Ферма для них был самым лакомым орешком, который никто не торопился разгрызть.
На следующий день я пошел к Дону и попросил простейший учебник высшей математики. Тот долго, но с явным интересом смотрел на меня, всем видом выражая недоумение. Так долго, что я осознал всю наивность собственной просьбы: и в самом деле, откуда в элитарном математическом клубе возьмется простейший учебник? В качестве талисмана на память о счастливом детстве?
И все же Зануда вошел в мое положение. Работать психологом в клубе, где каждый то и дело срывался на математические термины, пытаясь ими объяснить очередной ночной кошмар, дело нелегкое и требующее определенной подготовки. А ведь были и такие ситуации, когда пациенту снился косинус, оседлавший синус, и выходил у них такой котангенс, который шел танцевать по гиперболам, и как я должен был разбираться во всем этом бреде? Должен был я воспринимать его как чисто математический кошмар или разбирать на косточки по Фрейду, со всеми вытекающими выводами?
Дон послал курьера за пособиями и вызвался помогать мне с учебой. Я принял его помощь с благодарностью. Если учесть, что работы мне по-прежнему хватало, да плюс к ней я изучал иврит и основы религиозных направлений, готовясь к переговорам в больших играх, то голова моя неизменно распухала к вечеру, настолько, что я тупел на глазах, проваливался в странное апатичное состояние, и Курт, привычно оживавший к ночи, вытаскивал меня из клуба на руках, сажал в машину и вез на Беркли-стрит.
Мы снова жили в одном доме, но ближе, увы, не становились.
Каждую ночь я слышал, как Курт запирает дверь собственной спальни на три оборота ключа. Каждую ночь я засыпал со слезами на глазах, вспоминая его губы и пылающую кожу, всю в мурашках от моих прикосновений. Я по-прежнему любил его, я хотел его до судорог, но увы. Стена, которой отгородился Курт, неизменно была между нами, и пробить в ней брешь мне не удавалось, хоть вой.
Странно, перечитывая этот вот кусок, я осознаю, что воспринимаю его, точно прошли месяцы, а то и годы изнурительного труда, но на самом-то деле всего три с половиной недели, и шел ноябрь, но эти три недели, три первые недели в клубе стоили мне многих лет.
– Слушай, док, бросай ты свои записи, нужно же и отдыхать! Я снукерный стол застолбил, если ты сегодня всех пошлешь, парни поймут, они и так Дона пилят.
– Велли, ты опять на моем столе! Блин, герцог, ну что за плебейская манера!
– Док, ты мне зубы не заговаривай, у тебя другая работа. Вот ты брось ее сегодня и пошли отдыхать! Просто тихо поиграем и потреплемся за жизнь, идет?
– Велли, я бы на твоем месте смотался, пока не поздно. Через пять минут у меня занятия с Куртом, опять нарвешься, оно тебе надо?
Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Кто бы знал, кто бы мог предположить, что я так сдружусь с самим Веллиртоном?
Дело было позавчера. Харли вывесил новую экспозицию, и мы ее изучали. Тщась распознать художественную ценность некоего всплеска красок с черной кляксой в эпицентре (а Харли упорно испытывал кисти в новой для себя манере), мы вертели головами и так, и эдак, морщились, вполголоса предположив, что, блин, ну он же на бок ее повесил! – и самозабвенно обсасывали светлую идею по всем пунктам. Рука Велли мирно покоилась на моем плече, а моя, что греха таить, лежала аккурат на его талии; и герцог шепнул мне на ухо совсем уж неприличный отзыв о картине, я даже покраснел, как вдруг неведомая сила растащила нас в разные стороны, я почувствовал себя нашкодившим щенком, которого хозяин основательно встряхнул за шкирку, а когда это унизительное чувство прошло, и меня отпустило, темный вихрь по имени Мак-Феникс пошел дальше по коридору, и все живое спешило убраться с его дороги в подпространство. Велли убраться в подпространство не успел; он с выпученными глазами согнулся пополам, держась за живот, ткнулся лбом в дубовый паркет, и, словно этого было мало, сверху на него упал непризнанный шедевр Роба Харли.
Я кинулся поднимать Велли, Харли – спасать картину, мы отчаянно мешали друг другу в столь противоречивых стремлениях, и мимо пробежал Донерти, я до сих пор не знаю, как он не убил нас с Робом, но Бертрам крикнул ему вслед, что сам нарвался и не надо ни с кем ссориться.
О чем говорили Курт и Генрих, барон Донерти, в кабинете Мак-Феникса, не знал даже Велли. Он мог бы спросить у Дона, но тот с ним не разговаривал, трахал молча, наконец-то, как хихикал неунывающий герцог. Он везде умел найти плюсы, даже на кладбище.
– Занятия с Куртом? – протянул Веллиртон, неохотно покидая свой излюбленный насест. – Ой, парни, не тем вы занимаетесь! Ладно, извини, скрываюсь под сень, так сказать, дубравы. Он мне так под дых впаял, думал, задохнусь.
