Он поднял на меня глаза, и в них был пепел, не сталь, не лед, только пепел и усталость. И я скорее прочел в них, чем услышал, Курт даже зубы стиснул, чтобы не сказать, но глаза выдали его с головой, мысль была слишком отчетлива:
«Пошел вон, Патерсон!»
И я вышел от него, хлопнув дверью.
Занятие в три прошло как по маслу. Я даже подумал, что вот наконец-то все правильно, что так должно было быть с самого начала, с первого визита. Я стал врачом, психиатром; не парнем, которого с первой минуты пытались склеить, не другом, в угоду которому играли в послушного пациента, нет! Я стал профессионалом, к которому обратился профессионал; он четко отвечал на вопросы, выслушивал советы и строго следовал прописанной методике лечения.
И как же мне хреново было от моего липового профессионализма! Больно, Мак-Феникс, мне больно, запредельно, я почти умер, прекрати, останови это! Пощади!
***
Он старается не думать, просто не думать ни о чем, кроме работы. Уик-энд, проведенный по притонам, много алкоголя, каких-то мальчиков и подозрительного вида сигарет; Робби, буквально силой доставший его с очередного дна, где было хорошо, наконец-то хорошо, все-таки воздержание не идет на пользу; глумливый дом в Челси, но там – снова алкоголь, и мальчики, да, он ушел в отрыв, он веселится на всю катушку, гремит музыка, он танцует и чувствует рядом знакомое тепло, и губы на своих губах, ну, здравствуй, чучело, я соскучился по тебе, правда…
Он был свободным в этот уик-энд. Во всех смыслах, но так даже лучше, наконец-то можно быть собой, без прикрас, без ограничений. Но теперь нужно не думать. О том, что он проиграл. О том, что дальше пойдет один, налегке. Не думать о том, что чертов доктор в кресле напротив написал на доске «А+В», приглашая к диалогу. Диалога не будет, доктор Патерсон, да и не было никогда. А вы еще ответите за вашу шутку с поцелуем.
Он встает и берет в руки мел. Пишет уверенно и четко:
А+В = false.
Вот и все.
***
Полдня я потратил на то, чтобы расшифровать его «false». Нет, так-то я, конечно, понимал, что это ложь, подделка, но мы ведь говорили не на английском, я написал формулу, значит, он мне ответил в формульном виде. Легче от этого не становилось, смысл был ясен, но я должен был разобраться, предложить альтернативы, продолжить разговор хотя бы так. Возможно, в этом был единственный шанс.
Вечером я снова дернулся к Мак-Фениксу в надежде уговорить его выслушать; наивный, я грел себя надеждой, что вот сейчас мы поедем домой, и на Беркли-стрит я ему объясню, наконец, все, что должен.
Но меня ждал сюрприз: Курт уехал раньше. Я опоздал на каких-то десять минут, и он не стал дожидаться. Намек был очевиден, но я не послушал голос разума, я наплевал в лицо своей гордости, взял в подземном гараже свободную машину, – под руку попалась серая Мазда, кто тут мог ездить на Мазде, хотел бы я знать! – и поехал следом за Куртом, на Беркли-стрит.
Окна знакомой квартиры были темны, я долго звонил, потом открыл своим ключом, но дом действительно был пуст, настолько, что я почувствовал себя взломщиком и поспешил прочь. Я прошел в сквер, к платанам, уселся на скамеечке и сжал голову руками.
Отчего-то вспомнилось, что мне не удалось подсадить Курта на Вудхауза. «Как ты можешь! – смеялся я, зачитывая вслух отдельные главы. – Ты обязан это читать, Берти Вустер был твоим соседом!»
«Да отцепись ты, Джеймс, если я буду читать еще и про соседей, я свихнусь!»
Я сидел, курил и думал, пытался думать, пытался впитать энергию платанов, но даже привычные мысли о том, что вот рядом растет полтора миллиона долларов, пролетали как-то мимо мозга. Курт не ночевал дома. Как давно он не ночует дома? Где провел этот треклятый и все равно изумительный уик-энд? С кем он его провел?
Я сидел, курил и ждал. Ждал, когда эту благопристойную тишину взорвет взвизг колес «Ягуара», пусть только покажется, пусть только попробует кого-нибудь привести, урод озабоченный!
Я представлял, как расправляюсь с крашеной дурой, – кого еще мог снять этот мудак, – как вышвыриваю ее из дома. О том, что Мак-Феникс подцепил парня, я старался не думать, от этих мимолетных подозрений перед глазами вставали красные круги. Моей странной однобокой логики явно не хватало на вполне законный вывод: если я провел выходные в объятьях Мериен, отчего бы и ему не развлечься по-своему? Я снова забыл, что обещал не ревновать, дело было, в общем-то, и не в ревности, просто мне ясно дали понять, что я лишний, что я фальшивка. И я хотел посмотреть на того, кто пришелся ко двору.
В час ночи я сдался и поехал домой. Я нашел ту иллюзорную отмазку, что примирила меня с действительностью. Разумеется, он в Стоун-хаусе, где же еще! Каждый раз, когда ему плохо, он едет к морю и к Тиму. Оттого и дозвониться ему невозможно, связи-то нет, завтра я все выясню, все улажу, если ему плохо хоть вполовину моего, мы сумеем это пережить. И если бы я не был таким дураком, я бы сразу поехал в Дорсет.
