– Ты можешь съездить туда с Куртом, Джеймс. Скажи ему! В такой романтической обстановке вы точно помиритесь раз и навсегда.
– Я уже намекал.
– И что?
– Милорд фыркнул презрительно и заявил, что он фрирайдер и делать ему в Италии нечего. Что я могу кататься, где хочу, но он летит в Алиеску. Взрывать пудру, так он, кажется, сказал. С маниакальной дрожью в голосе.
– Это где?
– На Аляске, дорогая. Там почти не бывает солнца, но Курта дурная погода только радует. Представляешь, сколько романтики?
– Бедный Джеймс! И связался же ты, в самом деле, ну что за монстр!
– Ох, Мери, боюсь, у меня не будет даже этого.
В воскресенье она улетала. В Дублин, где ей предстояло уладить какие-то дела, навестить тетку, и оттуда уже в Майями, к родителям Фредди; и я был огорчен ее отлетом, но безмерно рад тому, что мы поговорили, прояснили многие вопросы, просто побыли, наконец, после стольких месяцев разлуки вместе, я все не мог насмотреться на нее, и мы еще строили какие-то совместные планы, но оба понимали, что все, что не судьба и дороги наши расходятся.
– Я приеду к вам в Майями, Мери. Я мечтаю познакомиться с Фред. Ждите!
– Джеймс. Я дам тебе одну вещь. И ты подаришь ее Курту, обещай мне. Подаришь в знак искупления моих грехов, это очень важно, пожалуйста, сделай это ради меня!
Она протянула бархатную коробочку, и я осторожно взял ее в руки, борясь с приступом отчаянной боли. Ради этого она приехала, только ради этого. Попрощаться. Откупиться. Откупиться мной.
– Это то, что я думаю, Мери?
– Полагаю, что да. Так будет лучше, Джеймс, правильней. Не стоит жертвовать своим счастьем ни тебе, ни мне. Я люблю тебя, Джеймс!
– И я люблю тебя, Мериен.
Мы обнялись и поцеловались прямо в аэропорту, к вящей радости дежуривших там репортеров. И когда Мери, оторвавшись от моих губ, торопливо предъявила билет и побежала на посадку, сердце мое рвалось от острой боли, точно я терял ее навсегда.
В понедельник, едва войдя в клуб, я отправился искать Мак-Феникса. Стоило объясниться сразу, на душе было неспокойно: вечером я пытался дозвониться ему, но он не отвечал по мобильному, и в квартире на Беркли-стрит никто не подходил к телефону.
Курт прошел мимо меня, занятый разговором с Питером Делви, ценителем и знатоком теории вероятности, и холодно кивнул на мое приветствие:
– Добрый день, доктор Патерсон.
И вот тут меня накрыло с головой.
Если раньше мне казалось, что между нами была стена, я ошибался. Стена, настоящая, крепостная, выросла между нами теперь, стена врожденного холодного презрения высшего класса, привычное одиночество королей, равнодушно-вежливая маска, передаваемая из поколения в поколение на протяжении многих веков на генетическом уровне. Мак-Феникс выставил последний щит. И этот щит ставил крест даже на дружбе.
Но я не хотел сдаваться просто так, я должен был с ним поговорить. Я был уверен, что смогу все объяснить, что мне есть, чем его задобрить. Я должен был попытаться, руководствуясь его же жизненным принципом, озвученным в минуту откровенности: «Сдавшийся всегда неправ!»
Улучив минуту, когда разговор с Делви сошел на нет и Курт двинулся по направлению к кабинету, я пошел следом.
– Курт, мы может поговорить?
Он не ответил, хотя и не сделал попытки захлопнуть дверь перед моим носом: подобный ход унижал его достоинство.
– У меня много дел, доктор Патерсон, постарайтесь уложиться в две минуты, – сказал он, сев за стол и поглядывая на меня с вежливым равнодушием поверх каких-то бумаг.
– Курт, я должен тебе кое-что объяснить…
– Вы уверены, доктор, что меня это интересует?
Ему было неинтересно, я чувствовал. Я даже не подозревал, что вспыльчивый, темпераментный лорд может настолько плотно закрыться светскостью высшего общества, этой лицемерной благожелательностью, прикрывавшей пустоту подобно персидскому ковру на стене поверх замызганных обоев.
– Зачем ты так, Курт? – устало и обреченно спросил я. – Ты ведь ничего не знаешь.
– Я знаю достаточно.
– Курт!
– Доктор Патерсон, – холодно и отстраненно сообщил он с вежливой улыбкой, от которой у меня свело челюсти, точно от стакана ключевой воды, – вы уже все сказали. И сделали все, что могли. Не трудитесь.
Я лихорадочно думал, стараясь хоть как-то унять рвущий сердце ужас, я пытался понять, что мне сделать, сказать, успеть прокричать, чтобы прекратить эту новую пытку. И не придумал, не смог собраться с мыслями. Спросил, хватаясь за соломинку:
– Милорд, в три у нас занятия. Мне вас ждать?
– Разумеется, доктор, я буду. Я даже хотел обратиться к вам с просьбой.
– Слушаю, милорд.
– Не могли бы вы ускорить созыв комиссии?
Нервы мои не выдержали, я быстро одолел разделявшее нас пространство (а его кабинет был воистину огромен и пуст), подошел к столу и спросил, не скрывая гнева и раздражения:
– Мечтаешь поскорее от меня отделаться, Мак-Феникс? Так знай: я работаю в этом клубе, я вложил уже достаточно сил и души, чтобы дорожить этим местом, и мне плевать, что ты один из учредителей! Я останусь здесь и буду мозолить тебе глаза, пока до тебя не дойдет, что нельзя играть людьми, точно куклами. Слышишь? Слышишь меня, сэр Курт?
