Я поймал себя на том, что все еще держу его за волосы, разжал пальцы, и он одним скупым жестом надел презерватив; меня колотило от этих приготовлений, я едва соображал, что делаю, я только чувствовал, что его тоже трясет, я ухватил его за подбородок и притянул к себе, властным, хозяйским жестом, целуя в губы, проникая в него сначала языком, потом, поддерживая затылок, спину, бережно опустил на пол и неторопливо, садистски неторопливо раздвинул его ноги и приподнял ягодицы. Курт нетерпеливо дернулся навстречу, безумие уже накрыло его с головой, он вцепился пальцами в шкуру на полу, чтоб не давать воли рукам, и лишь шептал, шипел все также горячо и злобно, приказывал:
– Возьми свое, Джеймс Патерсон, долги я плачу.
Я вошел в него так, как когда-то сделал он: одним безжалостным рывком. Это было больно, так больно, что у меня перехватило горло, а Курт прикусил губу, лицо его было – как восковая маска, но там, внутри, в глубинах ада царил настоящий пожар; я словно сунулся в кратер вулкана, ощущение было таким сильным, что я рухнул на него, едва успев выставить руки, поцеловал, слизав кровь с его губ, единственным способом выжить оказалось движение. И я стал двигаться в нем, короткими резкими толчками, потом медленней и глубже, и все шептал, шептал, как заведенный, что он мой, он принадлежит мне, он самый нужный, самый желанный, единственный в мире, хороший, родной, мерзкий мальчишка, наконец-то я отдеру его так, что мало не покажется, потому что он мой и я буду делать с ним все, что хочу! А Курт лежал, раскинув руки, точно распятый, смотрел на меня полоумными глазами, стонал и всхлипывал, и соглашался, да, он мой, и будет моим, сколько захочу, как захочу, только не останавливайся, только двигайся, Джеймс!
Потом, обессиленные, как-то немыслимо переплетясь руками и ногами, точно сведенные судорогой, мы лежали на медвежьей шкуре у угасшего камина, выжатые до капли, обесточенные, пустые и такие легкие, будто отказали законы гравитации.
– У тебя внутри настоящее пекло, Мак-Феникс.
– Что ж, доктор Патерсон, добро пожаловать в ад.
– В таком аду я готов гореть вечно!
– Нормальная заявка, – расхохотался Курт, слегка отстраняясь. – Надо же, какой ты стал ненасытный!
– Вот только не ври, что тебе не понравилось, – хмыкнул я, исподволь наблюдая за ним, слушая его дыхание, но вроде все было в порядке, он не злился, не сожалел, и я потянулся за сигаретами.
– Закуришь свою мерзость, о поцелуях можешь забыть, – спокойно предупредил Мак-Феникс.
– Я закурю твою мерзость, одну на двоих, хорошо?
– Валяй, – пока я щелкал его зажигалкой, Курт приподнялся и кинул пару поленьев в камин; береста на них тотчас вспыхнула от углей, и стало теплее. – Переползай ко мне, Джеймс Патерсон.
Я встал на четвереньки и так, с сигаретой в зубах, одолел пространство в три шага, добравшись до Курта; ноги и руки мои еще дрожали от перенапряжения, голова шумела, в висках колотило, но никотин делал доброе дело, и я спешил поделиться им с Куртом.
Он с удовольствием затянулся, откидывая голову, но я, вместо того, чтоб покорно пялиться на пламя, тотчас присосался к его незащищенной шее. А потом придавил сверху, вновь опуская на ковер.
– Мне мало, Курт. Я хочу еще.
– Что, не распробовал? – он воткнул в мои жадные ищущие губы сигарету.
Я выпустил струю дыма ему в лицо:
– А ты бы распробовал? Ты мне в ту ночь передышки не давал, вставлял и вставлял, мне, дрянь такая, больно было, впору застрелиться. И вот теперь я должен с тобой церемониться?
Курт ухмыльнулся достаточно мерзко:
– Что ж, валяй, Патерсон, продавливай. Только готовься к длительному воздержанию.
Он перехватил мою руку, поднес к губам и затянулся сигаретой, зажатой в моих пальцах, вывернув мне кисть. Я даже зашипел от боли.
– Что, Джеймс, решил поквитаться? Я должен тебе ночь? Хорошо, я верну тебе ночь. Но не более. Ты, правда, хочешь отражения той ночи?
Я осторожно вынул кисть из его крепких пальцев, бросил сигарету в камин, положил руку ему на затылок, притянул к себе, поцеловал. Целовался он охотно, также горячо и жадно, я зажмурился, на миг прерывая контакт, потому что нужно было хоть как-то дышать, и запустил пальцы ему в волосы, провел ладонью по шее, груди, скользнул на бедро. Курт застонал мне в рот, когда я коснулся его крайней плоти, черт знает, откуда бралось во мне знание, что так я получу его вернее любых уговоров; потом и сам я скользнул пониже, к его бедрам, прижался щекой к животу и не сдержался, поцеловал его член, доставлявший мне такое удовольствие, такой кайф, что и сейчас внутри все сжималось при мысли, что можно по очереди, брать и отдавать, никаких долгов и выплат, все сразу, честный обмен, провел дразнящим языком, а Курт приподнялся на локтях и смотрел на меня дикими глазами, мигом растеряв свое холодное пренебрежение.
