Харли смотался в Шотландию; как объяснил Курт, у него там была масса родичей и несчастная любовь в придачу. Остальные отмечали Рождество с семьей, уезжали в свои поместья, в теплые страны, в Италию, во Францию: рождественские каникулы были делом святым, неприкосновенным, лишь большая игра вроде бриджа могла выдернуть адептов науки из состояния блаженной лени, да и то не всех. Теперь я понимал ответственность нашего дежурства: мы оставались на посту, чтобы вовремя забить тревогу и продержаться до прихода подкрепления.
– Ты не хочешь пригласить в Лондон Тима?
– Тим справляет Рождество в своей конторе, я там был пару раз, скука смертная!
– Он служит у тебя два года? – тотчас заинтересовался я.
Мак-Феникс досадливо поморщился и отвернулся. Я улыбнулся и прикусил губу.
За четыре часа до Рождества мы остались совсем одни, не считая дежурных слуг и охраны. В общей зале установили кадки с норвежскими елями, и я развлекался тем, что наряжал их золотыми шарами и заказанными в сети клетчатыми бантиками цветов дома Аргайл. Это был один из подарков Курту, и я улыбался, предвкушая эффект.
В десять вечера я подумал, что пора брать власть в свои руки и тащить пингвина из кабинета за уши: в силу его деспотизма мы рисковали остаться без ужина, ибо эту проблему он взял на себя, но забил. И потом, не собирался же он встретить полночь, до рези в глазах пялясь в монитор любимого макбука? Я допускал, что ему просто по фигу, но у меня отчего-то были совсем другие планы на первое совместное Рождество.
Я осторожно вошел в кабинет Мак-Феникса и позвал:
– Курт, пойдем!
Он стоял спиной ко мне, у доски, точной копии доски из квартиры профессора Норриса, видимо, привычного атрибута факультативных занятий, рука его была перепачкана мелом; на черном поле пересекали друг друга какие-то стрелочки; все вместе походило на план генерального сражения, все пути сходились к размытой фотографии, пришпиленной строго по центру. Я так и не узнал, а теперь и не узнаю никогда, кем был человек с фотографии; несомненно, важная персона, если им занимался Курт, но в чем он провинился перед Британией, я не понял и не рискнул спросить. Я просто подошел, обнял лорда, дыша ему в затылок, и снова позвал, лаская его грудь и живот:
– Пойдем, слышишь? Уже скоро…
Он перехватил мою руку, поднес к губам и покачал головой:
– Еще полчаса, Джеймс, я только добью вариант. Потерпи; если хочешь, посиди со мной, но не мешай. Иначе буду думать об этом все Рождество.
– Нет уж! – буркнул я. – В такую ночь ты будешь думать только обо мне. Причем тут этот лысый урод, скажи мне?
Курт тихонько рассмеялся и снова поцеловал мою руку.
Я послушно сел в кресло, стараясь для собственного спокойствия не заглядываться на доску, я взял журнал, отрыл в нем статью о рядах и полчаса пытался въехать, в чем тут фишка. Ряды, включая приснопамятный Фурье, после занятий высшей математикой с Куртом, носили чисто фрейдистский характер и ассоциировались с групповухой, где каждый последующий член был меньше предыдущего, сводясь к импотенту на выходе. Я просто видел воочию эти затухающие колебания и хихикал в кулак, на что автор статьи вряд ли рассчитывал.
Наконец, Курт прошелся мокрой тряпкой по доске, оттер руки и упал в соседнее кресло. Он устал, был мрачен, сосредоточен и с явным усилием возвращался в реальный мир.
– Сколько времени, Джеймс? – спросил он, когда его слегка отпустило.
– Одиннадцать двадцать, – вздохнул я, почти потеряв надежду на Рождество с любимым человеком. Ну, скажем так: с вменяемым любимым человеком.
– Идем! Скорее, Джеймс!
– Господи, куда тебя понесло, Мак-Феникс?
В гостиной Курт задержался возле елей. Я по инерции налетел на него и был награжден поцелуем за выдумку с бантами. Милорд отодрал от ветки клетчатый бант, пришпилил к своему пиджаку и потащил меня дальше, сначала в гардеробную, где заставил одеться и замотаться шарфом, потом ниже, в подземный гараж.
Охрана была предупреждена и держала наготове байк; Курт с ходу прыгнул в седло, я, повинуясь ему, пристроился сзади, принимая шлем и крепко обнимая лорда за талию, взревел мотор, и мы понеслись.
Мотоцикл был правильным выбором во всех отношениях. И потому, что легко лавировал в образовавшихся пробках, и потому что дарил незабываемые ощущения, и я готов был мчаться, не разбирая дороги, по городу, с тем, чтобы вырваться на магистраль и лететь, лететь сквозь ночь, вперед, за пределы этого мира, под бой часов и перезвон колоколов навстречу судьбе.
Я прижимался к Курту, терся щекой о кожу его куртки; волосы лорда щекотали мне лицо, и нас окружали, обтекали рождественские гимны и звонкий смех, огни, огни, море, океан огней, мы неслись сквозь пылающую реку, я хотел в ней раствориться, я хотел раствориться в Курте; я прижимался все теснее, стараясь при этом не слишком его отвлекать от дороги, но вдруг все закончилось, мотор стих, Курт выставил длинные ноги, чтоб удержать машину, с которой я в беспамятстве и не подумал слезть.
Мы приехали. Мы были на Беркли-стрит.
