Ира сидела и думала о том, что вся эта сценка совершенно не лепится в стандартный сценарий. Правдоподобнее было бы так: она - безутешная вдова, которая только год спустя, всё еще мучительно скорбя по светлому образу любимого, заставила бы себя наконец-то прикоснуться к его бумагам. И вот тогда - разочарование, горечь, страдание, а, может, и заслуженное освобождение… А сейчас, ну зачем ей это нужно сейчас?
Ирина поднялась с пола, положила на обжитое место пластиковый кулёк с содержимым, не забыв вложить его в коричневый конверт, и медленно пошла к их спальне. Потом, нашарив в своем шкафу тайник с обувной коробкой, достала оттуда несколько своих, небрежно брошенных связок писем и, не перечитывая, так как давно уже знала их наизусть, начала безжалостно рвать в клочья признания, в которых для других она была не земной женщиной, а Богиней.
- А вдруг найдёт? Жалко его, свой же. А потом, есть еще и дети... Вот и вся музыка...
СИНЕЕ ПЛАТЬЕ
- Я домой хочу, домой, - тихо выдавила из себя в очередной раз Анна Михайловна. Как будто это могло помочь? Никто не хотел её услышать ни тогда, когда она выкрикивала эту фразу в полный голос, ни когда она её нашёптывала, едва шевеля губами. Нет, они по-своему суетились, усаживались рядом, заглядывали в её потухшие глаза и, поглаживая старческие руки, уговаривали, что именно эта незнакомая квартира и есть её дом, где она живёт уже много лет.
Анна Михайловна сидела в кресле-качалке на своём патио, окружённая растениями, которые, как ей помнилось, она сама когда-то посадила, и теперь она не могла понять, почему в круглых пластиковых кадках растут какие-то чахлые пальмы, кактусы и кусты с малиновыми цветочками, которые облюбовали диковинные колибри. Но деревца как-никак спасали от полуденного зноя, и она погружалась в воспоминания…
В квартире, где вся семья поселилась после эвакуации, по всем углам были расставлены расписные закарпатские керамические горшки с растениями, которые Анна Михайловна сама сажала. Те же самые горшки и были самой главной мишенью для её сыночка Оси. На своем детском велосипеде он разыгрывал пиратские баталии и нередко брал на абордаж невинный глиняный горшок, после чего Анна Михайловна сметала осколки и всю вину брала на себя. Почему-то вспомнился хорошо разросшийся фикус у открытого балкона. Если бы не Анна Михайловна, фикус вряд ли бы выжил под порывами ветра с дождём, которые словно сговорившись с кружевными занавесками и надувая их парусами, бросались на бедное растение, чтобы растерзать и уничтожить его. Но Анна Михайловна не дала. Она спасала ему жизнь каждый раз, когда грозила опасность. Фикус она спасла, а больше никого ей в том доме спасти не удалось. Ни маму, которая за пару месяцев растаяла как сосулька под весенним солнцем, ни отца из племени великанов… а ведь такие, казалось, должны жить вечно. Какой парадокс: отец вернулся с войны с двумя легкими ранениями, а ногу пришлось ампутировать в мирное время из-за банального диабета… а после - агония, долгая и мучительная.
Прошло пару месяцев, и Анна Михайловна, похоже, стала приходить в себя, в доме опять стал слышен смех, но тут грянула очередная беда. В воскресенье, прямо перед приходом гостей, муж, совсем ещё не старый, душа компании, умница, весельчак внезапно покачнулся и, заваливаясь боком на персидский ковёр в гостиной, успел просипеть: «Рыжик, кажется всё…» Так и закончилась её жизнь, потому что больше никто и никогда её так не любил.
Самое ужасное, что имя его Анна Михайловна вспомнить не может. Сидит часами в кресле и перебирает чётками мужские имена, а они все не те. Вот только сыночек иногда фотографии покажет и скажет: «Мама, ты помнишь? Это мой папа, твой муж, Матвей… его уже давно с нами нет». На фотографии Аня, ещё совсем молодая, стройная, рыжеволосая, в синем платье, только пятьдесят исполнилось, стоит в обнимку с незнакомцем, а у того добрые, ироничные глаза. Так это он? Да, глаза она помнит, помнит, как он её смешил, и руки помнит, под которыми всё Анино тело оживало и светилось, а больше ничего…
Анна Михайловна фотографию эту бережёт, держит в бисерной сумочке, которую сама когда-то и расшила. Да и как не беречь? Такой она уже никогда не была. После похорон вся медь её волос запушилась белым снегом навсегда, а мраморная кожа покрылась трещинками. К зеркалу давно подходить не хочется - страшно смотреть на разрушенную статуэтку. Оттуда на неё смотрит старуха с глубокими морщинами и седыми редкими волосами. Сын часто напоминает, что ей скоро будет целых сто лет.
- Кто это? - вздыхает Анна Михайловна, пытаясь разгладить кожу, похожую на обшарпанную стиральную доску, французским кремом. - Ах, не надо было катаракту оперировать. Раньше хоть самой не так видно было…
