«Боже мой, да ведь этим письмам почти 20 лет, - вглядываясь в полуистёртые даты, подумала Ирина. - Как быстро всё же меняется время, я уже и сама забыла, когда писала или получала письма, написанные от руки, где только узнавание знакомого почерка ускоряло пульс. В последние годы даже самые яркие воспоминания, расплываясь, превращались в какую-то липкую желеобразную массу. Единственной постоянной связкой с прошлым были книги на родном языке, тяга к хорошим стихам и музыке, да и пара старых друзей». У всех писем был один и тот же обратный адрес. Имя тоже было знакомым, она наверняка слышала это имя примерно сорок с лишним лет назад, когда Саша, уже будучи женихом, как-то случайно обмолвился о своей первой безответной любви...
Семье Штейнов здорово повезло в этой новой стране. Вот уже почти 35 лет как Алекс, талантливый и подававший надежды учёный, занимался своей любимой теоретической физикой в одном из крупнейших университетов Америки. Ирине было сложнее - пришлось переучиваться и менять специальность. Ей приходилось жонглировать учёбой, работой, воспитанием детей и домашним хозяйством, но то, что ей всё удалось, лишь придало уверенности в себе. Со временем она стала довольна и своей новой профессией и своей жизнью. Дети выучились, к счастью, выросли достойными людьми и сохранили тёплые отношения с родителями. Жадные до новых впечатлений Штейны использовали каждый отпуск, чтоб посмотреть мир. С друзьями им тоже повезло: было с кем пойти в театр, с кем - в филармонию, и с кем - просто расслабиться и посидеть за рюмкой водки. Не обходилось и без формальных приемов, и тогда Ирина с невероятной видимой легкостью входила в образ хорошей и любезной хозяйки американского дома и получала вдоволь щедрых комплиментов и благодарностей.
Штейны производили впечатление счастливой и удачливой пары: после стольких лет вместе - и поговорить им есть о чём, и понимают друг друга с полуслова, а нежности в отношениях столько, что обзавидуешься…
По большому счёту, у них действительно всё было хорошо. Ну, а недостатки... А у кого ж их нет?
Алекса давно раздражала Иринина легкомысленность, безответственность за свои поступки, которые могут привести неизвестно к каким последствиям... А эти участившиеся вспышки неадекватных эмоций? Ведь раньше, если она не была согласна с его мнением, то хоть молчала. Хорошо, что недавно удосужилась послать ему ссылку на статью о возрастных изменениях в женском организме... Всё равно, эгоистка, только о себе и думает...
Ирина, в свою очередь, считала его, и не без оснований, педантом и занудой. Всё у него должно было быть разложено по полочкам, на своих местах, ученый, одним словом. Предсказуемый, не способный ни на эмоции, ни на спонтанность, он даже смеялся как по звонку. Вот и сейчас уехал в Цюрих и наказал, чтоб она разложила по папкам его бумаги из бюро. Она попыталась отшутиться, вытянувшись в солдатика, готового всегда исполнять любой приказ своего генерала, но он даже не улыбнулся, наверное, уже думал о своем докладе.
Ирина сидела на полу, тупо глядя на связку писем... «Не смей читать, - приказывала она себе. - Не смей...», но рука уже потянулась раскрывать эти старые конверты один за другим, отказываясь подчиниться элементарному чувству самосохранения. В этих письмах жила, страдала и любила Сашу,
«А я ведь его совсем не знаю», - подумала она. «Он ведь берёг все эти письма, и ни о каких последствиях не думал...» Неожиданно, в голове закружились хороводом слова «крестиком шитьё, крестиком шитьё...»
- Что это? Ну да, они ведь только на той неделе ходили слушать одного местного поэта, и эти «крестиком шитьё» звучали в его цикле «Американский Дом». Кажется, что-то вроде:
...лишь старое бюро стоит в углу, как патриарх печального исхода. И где-то там, в его отсеках смутных есть связка писем... крестиком шитьё каких-то встреч, порой сиюминутных, но в них вся жизнь, вся музыка её...
