– И Родина щедро поила меня березовым соком, березовым соком! – послышался из коридора отчаянный в своем хмельном веселье голос Гришки-водопроводчика. Гришка был соседом Шварценгольд, имел на содержании жену Маньку, детей Пашку, Паньку, Петьку и Польку и старую, глухую и слепую тещу Марию Остаповну, бывшую многолетнюю заведующую баней в женской колонии строгого режима, награжденную почетным знаком «Заслуженный работник жилищно-коммунального хозяйства», которая не выговаривала звук «гэ» и, прожив всю свою взрослую сознательную жизнь в России, все равно по-хохляцки громогласно «хэкала». До водопроводчика Гришка служил на военном полигоне за городом в должности заведующего подсобным хозяйством воинской части аэродромного обслуживания. Это было хорошее место, там было много возможностей для воровства. Гришка этими возможностями, конечно, пользовался (что он, дурак, что ли, чтобы мимо проходить?), а поскольку делал это очень умело и так же умело прогинался перед вышестоящим командованием, то оно, командование, Гришку хотя и не уважало, но все-таки ценило и даже ласково называло «нашим сукиным котом», что совершенная нелепость с физиологической точки зрения. Впрочем, на физиологию Гришкиному командованию было глубоко наплевать, и какой он там кот, и от какого животного произошел – это уже тонкости, но случился некий недопустимый и непонятный казус: то ли Гришка перестарался с облизыванием командирской ж…пы, то ли облизал, как всегда, умело, но она оказалась не командирской… В общем, все случилось по классической театрально-криминальной схеме: то ли он украл, то ли у него украли, но что-то нехорошее там было наверняка. В результате этого непонятно чьего облизывания Гришку с треском прогнали от жирной кормушки и велели говорить спасибо, что не отдали под уголовную статью. Он сначала просто буянил, потом жутко запил, отчего разбуянился еще больше, довыеживался до того, что попал в наркологию, откуда вышел мятым, бледным, с горящими глазами и угомонившимся лишь на самую малость.
– И Родина щерда-а-а…! – взорвался коридор очередным патриотическим куплетом.
– Хрыша, прекратите, – услышал Пахомов сердитый Маривановнин голос. – У меня же двести на сто двадцать.
– А мне пое…ть! – легкомысленно ответил «Хрыша». Он уважал тещу, но оставался по-армейски крут. – «Березовым соком, березовым соком!». А сами, козлы, как будто не воруют! Волки позорные! А еще в галифе!
Скоро голос его потух где-то в переплетеньях общежитских коридоров.
– Добавлять пошел, – пояснила Ленка, когда Пахомов появился на кухне, чтобы поставить чайник. – Пахомов, у тебя масло есть?
– Нет, – сказал Пахомов. Он соврал, но это не имело принципиального значения.
– Ну и ладно. Давай, – ответила Ленка, победно сверкнув начинающим желтеть фингалом.
Пахомов сходил в комнату и вернулся с начатой пачкой маргарина.
– Скучно ты живешь, Пахомов, – неожиданно сказала вечно подбитая соседка. – Неинтересно.
– Мне нравится, – пожал плечами он. – Во всяком случае.
– В каком случае? – насмешливо произнесла Ленка и отчекрыжила от Пахомовой пачки неслабый кусок. – У тебя и случаев-то никаких нет. Так, одни недоразумения. Тебе, Пахомов, надо бабу завести, – вдруг сказала она и выпятила не него неожиданно расширившиеся от такого нелепого предложения глаза. – И обязательно хорошую. И чтобы пила не так уж чтобы очень много.
– Заводят собаку, – ответил Пахомов, моментально обижаясь. – Или глистов.
– А мы, бабы, думаешь лучше? – неприятно засмеялась Ленка. – Хуже! Потом никаким лекарством не выгонишь! Только ты и бабу-то завести не можешь. А чего ты можешь а, Пахомов? Вообще?
Могу не пойти на медицинскую комиссию, подумал Пахомов. Могу, и очень даже запросто. Я вообще много чего могу. Могу вот сейчас напиться чаю и завалиться спать. А в ближайший выходной сесть на велосипед японско-корейского производства стоимостью двенадцать тысяч рублей и поехать кататься вокруг городского кладбища. Тем более что я уже давно думал освоить этот заманчивый маршрут. И отцепитесь вы от меня абсолютно все. Надоели. Я действительно спать хочу. Под рокот телевизионного космодрома.
– Это я, – сказал Пахомов, снимая ботинки. Люба не ответила, молчала, только смотрела – и во взгляде этом не было ничего, кроме самой констатации факта его прихода. Это было неприятно, но вполне терпимо.
– Поесть бы, – сказал Пахомов. – Сегодня целый день на ногах.
– Картошку будешь? – спросила Люба.
– Буду.
– Сейчас разогрею.
Она ушла на кухню, а Пахомов отправился в ванную мыть руки. Он был образцово чистоплотным человеком. Руки мыл долго и тщательно, потом так же тщательно вытирал их большим вафельным полотенцем. Такие продавались в комиссионном магазине на вокзальном рынке по сорок пять рублей одна штука. С такими симпатичными розовыми попугайчиками по краям… Идти на военкоматскую медкомиссию он решительно и бесповоротно передумал. Сам на нее иди, мысленно послал он военкоматского подполковника. Заманильщик хренов. Пусть тебе голову отрезают. А я не хочу. Она у меня одна. Мне и с ней неплохо.
