Старуха одна умирала в больнице.Мечтала о воле, а вышло не так:не выпало доли домой воротиться —свезли умирать в лазаретный барак.Лежала она на больничной постели.Тяжелое, крупное тело ее,как будто на смех, неудобно оделив мужское, негодное бабе белье.Лежала старуха и все шевелиласвоей онемевшей, чужою рукой.И жгучее горе ей щеки мочилоникем не утертой тяжелой слезой.Старалась поймать она встречные взгляды.Поймав, улыбалась. Улыбка былатакою просящей, как будто пощадыискала и помощи чьей-то ждала.А речь не давалась ей. Трудно срывалосьнечеткое слово, мешались слога.Старуха, волнуясь, напрасно стараласьяснее сказать — и никак не могла.За окнами стлалась степей бесконечностьв некрупных увалах, в унылых песках.Кончалась короткая жизнь человечья,как малая речка в безводных степях.Тоска наши души тисками сжимала.Был тяжек покой лазаретного дня.И только старуха, что здесь умирала,глядела сквозь стены в родные края.И видела то, без чего невозможно,казалось, ей здесь, в чужине, умирать…Но чем мы могли в этих стенах острожныхпомочь ей, и что мы могли ей сказать?!Немногого, правда, бедняга хотела:домой свои старые кости снести.Мечтала о воле, да вот — не успела!Свобода замешкалась где-то в пути.Не мы ей могли приказать торопиться,привесть к умирающей бабке ее…Старуха одна умирала в больнице.Подумаешь, дело! Зароют — и все.Карлаг<p>«И мы виноваты, и нам исправлять…»</p>И мы виноваты, и нам исправлятьбылое — сегодняшним делом.Но тот, кто сегодня захочет солгать —напрасно он выжил! Его оправдатьничто бы теперь не сумело.<p>«Они мне дали, что могли…»</p>Они мне дали, что могли:постель, вниманье, пищу.Но я была с другой землии в их сегодня — лишней.У горя — грубые бока,тяжелый взгляд и поступь.Пойми сама, как далека,побудь недолго гостьей.<p>«Привыкнув жить среди изгоев…»</p>
