…Пролетела сломя голову одна стая — будто голуби, поднятые заполошным свистом, — глядь, уж и другая вдогонку — порскнули, чирикая о своем, девчонки-отделочницы. После них Гаврила Пантелеймонович уже не думал о тишине — все шел народ. Мало кого не узнавал он по голосу, еще реже встречались такие, кто не знал главмеха стройки, простоватого, да с хитрецой, и поклонам, приветам не было конца. Прошли взрывники и бурильщики — самые степенные вроде, уж эти-то зря не забалуют, а тоже с музыкой. И откуда у них мода такая?! Понацепят блестящих ящиков — магнитофоны, транзисторы — и глушат ими друг друга… В выходкой день от их музыки спасу нет (на Ломоносовском проспекте и не показывайся — оглохнешь от твистов), так теперь еще дорогу оккупировали. Пожалуй, они своей музыкой перекроют Аниву. Ну не цыганское ли племя?!
И все-таки хотя и ворчал старик, он не серчал. Радостны и веселы люди не с гулянья и не с похмелья, а от праздничного чувства, какое далось им с нелегкой работой. И жизнь у них впереди ясная, и, может, не раз еще погордятся и перекрытием, и плотиной, и городом, построенным ими на мерзлоте.
Старый механик не обольщался мыслью, что, может, и его имя запишут в скрижали истории. Честь, понятно, великая, да ведь это же надо признать себя лучшим из всех. На такую смелость какую же совесть иметь!.. А история и сама отсев сделает поименный: кого с большой буквы, кого с маленькой… Он за молодых рад. К старости, когда заблестят седины, слава не так греет, как этот морозчатый полярный утренник и хлопотный — с криками до хрипоты, с ревом и копотью самосвалов, скрежетом железа и камня — сентябрьский денек…
Ему нравился Барахсан с его причудливой, дугообразной застройкой улиц, чтобы не шибко разгуливал по ним зимний ветер, нравился и широкий, в густой зелени, проспект Ломоносова, и даже то нравилось, что этой первой своей улице барахсанцы дали имя помора. Легко угадывалось, что в уважении к нему скрыто нечто большее, чем простая перекличка времен. Дело, наверно, было не только в том, что Ломоносов первым из русских ученых поставил опыты над электричеством. И не зря, наверно, в одной из комнат Дворца культуры, похожей на музей, рядом со старинным портретом Ломоносова, добытым правдами и неправдами в запасниках Русского музея, приведены такие слова:
«Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимется, столько присовокупится к другому; так, ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте… Сей всеобщий естественный закон простирается и в самые правила движения, ибо тело, движущее своею силою другое, столько же оное у себя теряет, сколько сообщает другому».
Точность мысли и сама простота изложения разве только невежду могли оставить равнодушным. «Уж на что я, слепой, малограмотный по сравнению с нынешними-то, — прибеднялся, ломая ваньку, Гаврила Пантелеймонович, — так и то законы секу, а молодые и подавно…»
Но не много находилось охотников поспорить с Силиным в технике, потому что если Гаврила Пантелеймонович и вставал когда в тупик в теории, то на практике, стоило ему поколдовать над мотором минуту-две, у соперника уходил час, чтобы найти неисправность, а то и вовсе. Самого Силина провести редко кому удавалось.
…Гаврила Пантелеймонович обошел скалу и остановился на минуту полюбоваться далеко видным в ночи неоновым свечением рубиновых букв на фронтоне Дворца культуры. С оформлением Дворца, или попросту клуба, история была… Построили, а художников расписать его, разукрасить нету. Пока Анка через каких-то знакомых своих из Киева трех «бродяг» выписала. Бородатые, в лимонно-желтых рубахах навыпуск, на шее бант из косынки, в зубах трубки. Долго не решались они приступить к делу, все дворы в Барахсане и окрестные сопки обнюхали. Потом залезли на леса перед клубом и спрятались там от любопытных глаз под брезентом. Близко к себе никого не подпускали, и, кажется, в любое время суток можно было услышать под брезентом потюкивание молоточка, перебиваемое то смешком, то песней, то азартным: «Я вас!.. Гм-гм!..» — на любопытных, что норовили-таки просунуть туда нос.
