— Да дела!.. — махнул Коростылев, а сам шасть-шасть глазами по столу. — Гаврила Пантелеймонович?!
— Ась? — смеется тот.
— Ты, что ли, курево прикарманил?! Вот охотник…
— А на что оно тебе… — Силин нехотя отсыпал из пачки несколько сигарет, хотел оставить их себе, а пачку Коростылеву, но передумал, сделал наоборот. — На, хватит тебе и этих, курец тоже! Я бы с девкой — дак и без курева обошелся…
— Я бы… Ты бы… Может, мне человека угостить надо!
— Любку?! — изумился Силин. — Я вот счас ей нашлепаю по губам! Я ей покурю…
— Тише, тише… — Вася испуганно перегородил дверь. — Шуток не понимаешь…
— А-а… Испугался? Ну, то-то мне! — погрозил пальцем. И уже серьезно: — Погоди-ка! Да успеешь, не убежит лиса, раз в капкан попалась, но рот не разевай, понял?!
— Тебе что, спички еще дать? — не выдержав, со стоном, — дескать, навязался на мою голову, — спросил Коростылев. — На вот, коробку, две — и иди, топай по своим делам!
— Давай, давай… — Силин забрал оба коробка, но успел ухватить Коростылева за подклад тулупа. Держал цепко, не отпускал. Глаза посмеивались.
— Ну, чего тебе еще?!
— Ты ей выдержку давай, никогда не бежи на первый голос, а то разбалуешь. Девка-то золотая…
— Ладно… — Вася со вздохом покорно опустил руки. — Доканывай! Но на свадьбу, Пантелеймонович, — а думал за посаженого тебя взять, — не рассчитывай. Ты ж не можешь, чтоб не держать человека за грудки, ни на праздник, ни так… Чего тебе?!
— Ты, Вась, не обижайся, — улыбнулся Силин и отпустил руки. — Ты слыхал, что ребята мои Бородулю забраковали?
— Как так?! — не сразу сообразил Коростылев.
— А не допустили к перекрытию — и все. Рвал и метал малый, но они его срезали…
— Знаем, как он рвался… На арапа! Ты, что ль, жалеешь его?!
— Он меня сам после собрания за горло взял. Я будто, старый хрыч, ему все подстроил… Ну, ты ж меня знаешь. Он — заявление, я подмахнул. А сам вот сижу ночь, думаю. Ведь за битого… Ты его приголубь, а то он как шальной ходит. И мужик-то неплохой, только дурь из него трошки повыбить! Я бы сказал, что ты не против, а?!
Коростылев, торопясь на улицу, вздохнул.
— Ладно, скажи… Но под себя копаешь, Гаврила Пантелеймонович! Если Бородуля у меня будет, не видать тебе первого места.
— Небось, — отлегло у Силина, — я татарчонка против него поставлю, он свое возьмет…
Они вышли из штаба вместе, но Василий как-то опередил Силина, и Гаврила Пантелеймонович услышал с другой стороны вагончика капризно-недовольное Любкино: «Ну где ты там запропастился!..» С характером. А вообще эта девушка хорошая, самостоятельная, хоть и рыжая, и хохотушка. Да не болтушка, не пустомеля, да-а!.. Не то что та пустышка со станции — Валька Гордеева!.. И скажи, как нарочно, гусь ей в пару подобрался вполне подходящий — его же техник Эдька Перчаткин. Тому бы, правда, только в перчатках и ходить. Делец! Каких ма-а-ло… «И почему это все несерьезные ко мне липнут?! — удивился Силин. — Что Перчаткин, что Бородулина взять… Видно, въедливый я стал, как свекор, — решил он, — оттого такие и попадаются…»
На приделанном к вагону крылечке он негромко оббил о перила рукавицы, и когда выглянули сперва, а потом и вышли к нему Василий с Любой, сказал им:
— Молодняк!.. Шли бы греться пока, а то и дровишек подкинуть некому.
Сойдя с крыльца, добавил Василию:
— Значит, о Бородуле договорились! А я, если что, думаю на карьер смотаться…
— Вы бы в колонну заглянули лучше, Гаврила Пантелеймонович, — посоветовала Любка.
— Что так?
— Кабы не забаловались ребята. Праздник ведь…
— Но-но! Все-то ты знаешь, воструха!.. Ладно, Коростылев, я, значит, в колонне… А тебя, — посмотрел он на Любку, невинно таращившую зеленые зенки, — попрошу: зайди, пожалуйста, утром к Клавде Пеговой, возьми у нее «Беломору» на мою долю пачки три, а то когда сам-то в поселок вырвусь. Денек светит горячий…
— Будет сделано, товарищ начальник! — засмеялась Любка, поднося руку к платку, из-под которого выбились короткие огненно-рыжие волосы. «Пук соломы!» — подумал Силин. Не мог он смотреть на эту девку — огонь! — и не улыбаться. Однако и у Коростылева губа не дура…
