Когда же брезент и леса убрали, на огромной стене фасада, выложенной мозаичной плиткой, неслась, будто наяву, играя бирюзовой волной, река, серебрилась искристыми брызгами, вырываясь из шлюзов. По какому-то неуловимому почти сходству берегов, по очертаниям сизовато-дымчатых сопок угадывалось, что это Анива, но это была уже и не она, а какая-то другая, может быть будущая, покоренная, и все, кто смотрел, верили в это. Панно получилось огромным, но точно рассчитанная композиция раздвигала рамки еще шире. Глубину пространства как бы подчеркивал красный флаг на высокой мачте над плотиной, над сопками. Крохотные кусочки мозаики темных и светлых красных тонов были так составлены, что цвет их передавал трепет полотнища. Казалось, вот распрямятся тугие складки! — и это ощущенье движения, явившееся еще раньше, при первом взгляде на бегущие волны, становилось сильней, осязаемей, и будто один и тот же ветер — косой, плотный, порывистый — полоскал этот флаг и хлопал у входа в клуб фанерной афишей, приглашая барахсанцев на торжество. А над картиной, над клубом и ночным Барахсаном рубином сияли заветные ленинские слова, обозначившие путь к коммунизму через советскую власть и электрификацию всей страны…
Один из художников, работавших эту картину, большелобый и горбоносый молчун Саня Серебриков, остался в Барахсане архитектором. Да вот он, легок на помине, идет в обнимку с дружком своим Валентином Бескудиным, поэтом и футболистом, а уж потом, по совместительству вроде, чертежником. Тоже на Аниву ни свет ни заря, тепленькие оба…
— А-а-а, Гаврила Пантелеймонович! — Бескудин раскинул руки, пытаясь обнять Силина. — Покорителям!.. Наше вам с кисточкой…
Надув губы, грозно проиграл туш, перешел на стихи:
— Ты, малый, совсем зарапортовался, — нахмурился Силин. — Поддатые уже!
— Ну, а как же! Саня, подтверди!..
— Саня, Саня… Ты вроде в себе, — сказал Силин Серебрикову, — веди-ка его домой, нечего народ баламутить. Гулянки после справлять будем…
Бескудин пошатнулся, и Серебриков подхватил, поставил его, как сноп, чтобы не качался.
— Слышь, Валь, а правда, рано мы с тобой… Пошли назад?! — предложил он.
— Т-с-с-с!.. — Бескудин приложил палец к губам и подмигнул другу. — У нас цель… Вперед, не отставая от масс…
«Ну, баламуты…» — покачал головой Силин, уходя от них. Валька Бескудин простак, стихами балуется. Иной раз, правда, слово скажет — так на нем хоть терем клади, а другой раз язык как помело… Серебриков посерьезнее мужик. Как стал Гатилин народ отсеивать, кого поближе к себе, кого подальше, — Серебрикова по правую руку. Зачем бы?! А затем, что Саня на ВДНХ медаль получил за «баллон» — круглый стадион под стеклянным колпаком, — под ним и зимой ковер зеленый. Но Виктор Сергеевич решил, что можно весь город под колпак спрятать. Еще бы — уникальный в мире… Заполярье, минус пятьдесят, а под стеклом город вечного солнца! Пальмы, лужи с морской водой и все прочее… Сане это не по душе, но куда там, Виктора Сергеевича уже понесло. Помчался в Норильск, там ему на один стеклянный дом проект сделали, но ребята осторожные, говорят: попробуйте… А ему одного стакана мало, полетел — с красноярскими «химиками» договорился. Тем что, самим не жить, — на тебе колпак на город! — и выдали документацию… До Москвы добрался, премию этому проекту отхватил, а когда в клубе стали обсуждать, народ его колпак на смех поднял. Соответственно и партком за строителей, и Саня Серебриков свое слово сказал, постарался… Гатилин с той поры на дистанции с ним, а Серебрикову хоть бы что — работает, клепает дома, от своего порядка не отступил.
