Она твердила о Москве едва ли не с первого дня, как приехала сюда, в Барахсан, и если вначале это еще могло казаться капризом, то недолго. Упрямство Елены временами коробило, особенно когда она со снисходительным высокомерием убеждала его, что в Москве он со своими, да и с ее связями добьется большего, чем на Аниве. Зная, как щепетилен Никита в делах, она спешила предупредить его возражения. «А что тут такого?! Чем ты хуже других?..» — но как ни упрощала, не удержалась-таки и от упрека, пока, правда, похожего больше на предупреждение:
«Неужели ты думаешь, что я должна бегать за тобой со стройки на стройку, как собачка на привязи?!»
Никита с удивлением посмотрел на нее, понял, что она ждет, во всяком случае, готова ответить на его возмущение своим, и сдержанно усмехнулся.
«Я как-то говорил тебе, что шутить надо тоньше, дипломатичнее. Пожалуйста, будь осторожнее в выражениях…»
«А я не шучу. Да и не умею…»
Тогда и он вспылил. Ответил не то что дерзко, но достаточно ясно, чтобы не оставалось на этот счет сомнений:
«Я не требовал от тебя никаких жертв и не требую…»
От этих разговоров появлялся неприятный холодок в душе, дававший о себе знать всякий раз, как только вспыхивало между ними несогласие, даже когда речь шла о чем-нибудь второстепенном, как вот о песне… Он начал подумывать, что Елена тяготится Севером, может быть, психика ее не выдерживает утомительного однообразия полярной ночи, а может, пришло как-то на ум, она тяготится им, их жизнью?! Такое предположение ему самому казалось страшно нелепым, диким, а Елена к тому же умела увиливать от прямых вопросов, и отношения их постепенно до того запутались, что он и сам не знал: чего же, наконец, хочет от нее? Или она от него?!
Абсурдные бесконечные споры на повышенных тонах, более всего раздражавшие тем, что возникали подчас почти беспричинно, надоели Никите. Чтобы прекратить их, он сорвался на крик. «Раз и навсегда, — кричал, — запомни это!..» — что с Анивы он никуда не уедет, пока не кончит стройку, а она то смеялась над ним, то вдруг стала трясти чемоданами, демонстративно перекладывая его сорочки, галстуки, разную дребедень в одну сторону, свои вещи — в другую…
«Так и быть, — сказала ему примирительно, — потерплю до перекрытия, а там и дня не останусь».
«Вот и хорошо, — вздохнул он. — У тебя предостаточно времени, чтобы одуматься…»
«То же и я тебе хотела сказать».
Он сморозил в ответ какую-то чушь, глупость. Кажется, посоветовал пересыпать барахло нафталином и успокоиться на этом, но моль почему-то жрала не вещи, а их самих, их отношения. Последний скандал произошел месяца два назад. Он в самом деле надеялся, что Елена капризничает, надеялся, что пройдет эта блажь, но как-то так получилось, что они за это время и парой слов нормально не перекинулись. Они, конечно, разговаривали друг с другом, но сухо, как на официальных приемах, не признаваясь, что остыло, перегорело прежнее чувство. А может, зря они молчали?! Может, так и надо было сказать сразу: не получилось… Только ни Север, ни Анива тут ни при чем. Не хватало еще, чтобы она приревновала его к Анке. Это было бы глупо, унизительно для Елены. Так же, впрочем, как и то, что Елене всегда хочется быть первой, лучшей среди всех. Хочет отличиться, а не всегда может…
Из клуба все еще слышались песни. По голосу Никита узнал свою секретаршу Любу Евдокимову. Девчонка веселая, озорная, приехала на стройку из деревни в как-то сразу пришлась тут всем по душе. Лет ей семнадцать-восемнадцать или около того, но тянулась за старшими и выглядела взрослее. Сейчас она старательно выводила слова, — будто и хорошо, будто и искренне, но не было в ее голосе чего-то своего, сердечного — боли или страдания… Лишь желание пережить, откровенное подражание чужому чувству (как отголосок Анкиной боли) слышались Никите в ее голосе:
Подруги подхватывали за Любкой, и словно волна поднималась и ударялась о берег, неумолимо откатывалась назад, и след ее пропадал на песке.
тут снова птицей из стаи торопливо вырвалась вперед Любка, — а пожалуй, и не фальшивила, жила песней:
и недосказанное ею договаривал чуткий на девичье страдание хор:
