Наступило утро. В штабном вагончике душно, людно, и от толчеи, духоты, гомона кажется, что здесь тесно, хотя народу не больше, чем на обычных заседаниях штаба. Пора уже сидеть всем по местам — время, но праздничное возбуждение, которое тщательно и неумело скрывают молодые командиры барахсанской стройки, неуловимо нарушило привычный порядок, ритм. Невозмутимо строгие начальники служб, смен, участков явились при полном параде: в отглаженных сорочках, при галстуках, в лучших костюмах, а некоторые, несмотря на молодость лет, и с орденскими планками на груди, но для большинства это перекрытие — первое. Все немного церемонны и чопорны, улыбки натянуты — это от волнения, и на кого ни глянь, у каждого на лице, где-то под кожей, затвердела, застыла гордость. Еще бы! Они сознают ответственность, а ответственность обязывает к сдержанности, и оттого не замечают они взаимной скованности и одинаково бесстрастного, замороженного выражения на лицах друг друга. Но привычка берет свое — вот уже там хохоток, анекдот, шутка, вот уже сходятся они группами, делятся свежими новостями и спешат послушать, что говорят в другом месте, и уже все знают, что шугой снесло водомерную рейку у моста, что отчаянный Бородулин едва не перекрыл в одиночку Аниву — Сила Гаврилыч, мол, помогал ему (и Силин хмуро сторонится тех, кто посмеивается над ним), знают, что на перекрытие приехала дочь Тихона Светозаровича Малышева (сами назойливо разглядывают Дашу, сидящую за столом рядом с Алимушкиным), а в ресторане размахнулись — на каждого участника перекрытия жарят по поросенку, и это, разумеется, хорошо, но в столовой у Шурочки Почивалиной — из самых достоверных источников! — будет пиво, не то чешское, не то смоленское, и вздыхают: хорошо-то хорошо, да как совместить Шурочкино пиво с гатилинскими поросятами… Но не спрашивают — не принято праздным любопытством перебивать дело, — скоро ли? Только жадно ищут глазами: не знаешь, не слыхал?..
Перебрав не спеша свои новости, перешли на международные — тут можно и покричать, продрать горло, если не терпится. Хоккейные болельщики заспорили о канадцах, пускать их или не пускать в «наш» хоккей, а за спинами спорщиков незаметно прошмыгнул было Скварский, но уж слишком подозрительной показалась его осторожность: может, что пронюхал?! И его окликнули:
— Тормозни слегка, пресса! Какие новости?
Юрий Борисович остановился, почувствовав, что сзади его держат за полу. Оглянулся — вроде свои все — и, выдергивая пальто, недовольно буркнул:
— Несерьезный народ, честное слово!..
И до того искренне обиделся (а народ несерьезный, кто же спорит!), что все засмеялись. Скварский, все еще ворча, стал пробираться за стульями в угол вагончика.
Ну, да и о нем уж и забыли, появился Коростылев. Ночь отдежурил и как-никак друг Басова. Этот, правда, если и знает что, так не скажет, а все-таки:
— Василий Иваныч, — осторожно, — какую перспективу предпочитаешь — поросеночка или пива бокал?
— А что, жареным запахло? — отшучивается тот.
Улыбается, пожимает руки, заливает что-то про северное сияние… Нет, не скажет.
И опять по вагончику: жу-жу-жу, — заработало на разные лады неугомонное веретено, но ближе, ближе та минута, ради которой они собрались сюда, и сколько бы ни скрывался от предварительных расспросов начальник штаба, а уже и ему пора быть. И громыхают понемногу отодвигаемые стулья, рассаживаются без суетливости и все чаще поглядывают на приоткрытую дверь, в тамбур вагончика, где маячит сутуловатая фигура озабоченного Гаврилы Пантелеймоновича, и дымок от папиросы, зажатой в его руке, течет вместе с холодом в вагончик.
За длинным штабным столом давно, кажется, сидит, как влитой, спокойно-сосредоточенный Виктор Сергеевич Гатилин. Он безучастен к бескрылым новостям, но от его внимательных, устало сощуренных глаз ничто не укрылось. Например, взволнован чем-то Петр Евсеевич Алимушкин, — определенно взволнован, хотя и увлечен разговором с дочерью Малышева, журналисткой. Она улыбается, а он коробок спичек из рук не выпускает, поигрывает им и будет бренчать так, пока не решит своего… Неспроста, видимо, Коростылев мостится ближе к двери. Ну как же, намерен первым поднять своих механизаторов… «Ночью тюлень тюленем, — без злобы подумал о нем Гатилин, — а тут так и смекалка, и сообразительность… Откуда что взялось!» В окошко вагончика Гатилин уже заметил запасного коростылевского бульдозериста, независимо выхаживающего с папиросой в зубах, руки за спину, кепчонка на лоб надвинута — ну будто по перрону прогуливается. А из-за кирзового голенища торчит палка со свернутым сигнальным флажком… Зачем, спрашивается? Да чтобы по коростылевскому знаку отмашку дать!.. Отвлекшись за флажковым, Гатилин на время не слышит штабного гула и думает: будь его воля, он с удовольствием поменялся бы ролью с этим наивным в своей серьезности парнем!..
