В штабе все чаще, требовательнее поглядывают на самого Гатилина: дескать, что молчишь, начальник строительства, открывай вече, Басова нет!.. Под гладкой кожей Гатилина гульнули желваки, щеки слегка порозовели. Ему не нравится, что Басов задерживается, не нравится и когда говорят о нем самом в его же присутствии, — он осекает таких резким взглядом, но на Алимушкина это не действует. Тот смотрит в глаза Гатилину, и по его губам Виктор Сергеевич угадывает свою фамилию. Даша тут же переводит взгляд на Гатилина, смотрит прямо и с интересом. Видимо, ничего плохого Алимушкин не сказал… Сделав вид, что он ничего не заметил, Гатилин, приподняв подбородок, оглядывает собравшихся. «Кажется, все…» — но сам думает еще о Даше: хорошо, что она не лезет к нему с расспросами.
— Время, время! — настойчиво подает голос требовательная галерка.
Хмурый Гаврила Пантелеймонович опять выходит в тамбур, закуривает и придерживает ногой дверь, чтоб проветрилось. Коростылев о чем-то спрашивает у него — Силин басит:
— Сиди, не видно еще…
С улицы слышен голос Басова. С ним поздоровались, он что-то сказал, засмеялся, и вот уже в дверях, собранный, энергичный, и следа улыбки нет на его белом, длинноскулом лице.
Пока Басов раздевается, вешает плащ и шляпу, Коростылев полушепотом успевает сказать ему, что Люба, секретарша, побежала в больницу узнать, как там с Бородулиным, — Никита кивает, и когда он подходит к своему месту во главе стола, можно сверять время — без нескольких секунд девять…
Никита Леонтьевич требовательно стучит колпачком авторучки по стеклу перед собой, садится.
Девять.
Перед ним журнал дежурства. Мельком взглянув на раскрытые страницы, Никита передвигает журнал Одарченко. Анкино лицо не видно членам штаба, она сидит к ним вполоборота, а от Никиты не спрятаться — у нее красноватые круги под глазами. Виноватым голосом, но с упреком, он тихо говорит ей:
— Аня!..
На русском языке это значит: перестань, хватит! Я же сказал, что виноват перед тобой.
Она беззвучно дергает носом и, закусив губу, закрывается журналом, чтобы не видели ее смущения. Мир восстановлен.
Все молчат, можно начинать…
Какую-то лишнюю секунду Басов медлит.
Широкоплечий, прямой, в белой рубашке с бордовым галстуком (пиджак по привычке уже на спинке стула), Никита рывком вскидывает голову, но темная шевелюра снова спадает на лоб. Спокойно отведя назад волосы, он чуть поддергивает рукава и будто прислушивается к тому, о чем думают его товарищи, взвешивает все «за» и «против», всю тяжесть ответственности, что легла на их плечи, — так, во всяком случае, полагает Даша, обратившая внимание на то, какая непривычно резкая складка легла вокруг упрямых губ Басова. Неторопливым, скорее обдуманным, чем случайным, жестом Никита опускает широкие руки с крупными, плотно прижатыми пальцами к стеклу, и они остаются лежать так, привлекая к себе внимание.
Первые слова он говорит буднично, даже скучно, с какой-то полуутвердительной интонацией:
— Вы собрались на перекрытие как на штурм?! Красиво звучит, не спорю, и заманчиво… Прямо на зависть мастерам изящной словесности. Советую оставить и слово это, и настроение штурма… для прессы…
Голос его крепнет, ввинчивается в тишину, сразу ставшую напряженной:
— Приготовьтесь к серьезной работе! — Пауза. — Начальников служб прошу доложить штабу состояние готовности к перекрытию.
Вздох прошелестел по вагончику, как сухие листья, но недоумение не рассеялось: будем ли, будем ли начинать, или это опять репетиция?!
Басов смотрит на Силина:
— Служба транспорта!
Грузно поднявшись, Гаврила Пантелеймонович, не заглядывая в перекинутый через палец крохотный блокнотик, докладывает:
— На линии у меня сорок самосвалов сейчас, из них двенадцать четвертаков. Подачу негабаритов обеспечим непрерывно. Баки заправлены, ждем сигнала.
— Хорошо, — кивает Басов.
На линии сейчас не сорок, а тридцать девять машин, и в блокноте у Силина не цифры, а объяснения по чепе с Бородулиным, но Никита заранее предупредил, чтобы на штабе вопрос этот не поднимали, однако Гаврила Пантелеймонович на всякий случай готов… Он ждет, но никто не спрашивает, как очутился злополучный самосвал на левом банкете, и Гаврила Пантелеймонович облегченно вздыхает.
— Хорошо, — строже повторяет Никита, и Силин садится.
Скварский с удовольствием записывает у себя басовское «хорошо» как просчет Никиты. Лишь одно не понятно Юрию Борисовичу: почему воды в рот набрал Гатилин?! Как бы там ни было, а чепе есть чепе! Но Басов и с Гатилиным уже говорил, и с Алимушкиным, обоим сказал твердо:
— С Бородулиным разберемся после, без спешки. И прошу понять меня правильно: ни ротозеев, ни разгильдяев оправдывать и покрывать не собираюсь…
…В тишине вагончика слышен торопливый Дашин шепот к Алимушкину:
— Что такое «четвертаки»?
— Двадцатипятитонные самосвалы, — поспешно отвечает тот, и пальцы его касаются Дашиной руки. От этого прикосновения лица их заливаются краской, и одна мысль приходит им: вот и вместе, а поговорить еще не удалось…
Выслушав сообщение директора бетонозавода, Басов поднимает Коростылева:
— Механизаторы?!
