Иней тонкой заледеневшей коркой покрывал вершину. Ветер налетал с севера, скручивал в тугие жгуты морозный воздух. Дашин взгляд, скользнувший от вершины к основанию гурия, споткнулся обо что-то нарушавшее его форму. Среди лобастых, чугунного цвета булыжников, сложенных в пирамиду, выделялась неровная, косо срезанная по бокам плита бурого гранита. На шершавой поверхности лежали вмерзшие в ночной иней веточки каких-то поздних цветов и ягод, похожих на рябиновые. Эти красные, чуть прихваченные морозом грозди бросались в глаза, и Алимушкин, загораживая Дашу от ветра, негромко сказал ей:
— Я, оказывается, неправ… На «мерзлотке» ягоды не растут и цветы тоже…
Молча постояв минуту у гурия, к ним подошел Никита.
— О чем шепчетесь, заговорщики? — Он взял их обоих под руки и, уводя за вершину скалы, где меньше резвился ветер, говорил: — Тебе, Даша, может, не интересно, но ты знаешь, Петр, о чем я чаще всего вспоминаю, когда бываю здесь? О нашей поездке в Дивногорск!..
То, о чем рассказывал сейчас Басов, касалось, в сущности, не только Виктора Снегирева, но и их всех, и их, может быть, даже больше теперь, чем когда-то Виктора. Речь о том, что считать главным в жизни. Снегирев работал на зимнике, пробивал туннель, прокладывал трассу ЛЭП — и все это было важно и нужно стройке. Многое он не успел сделать, но главное, вероятно, в том, как он хотел жить.
Красноярская плотина, вздыбившаяся над черным крылом Енисея, поразила их всех. Омытый дождями и опаленный сибирским солнцем, бетон уже потерял первозданную свежесть, и, может быть, поэтому при взгляде на монолитные плечи километровой плотины, врезавшейся в красноватые скалы, казалось, что она стоит тут века. И странная, восторженная оторопь охватывала сознание при мысли, что все это создано не природой, а отчасти как бы и вопреки ей, — создано несовершенным и очень слабым еще человеком, но через эту слабость и чувствовалось особенно остро, как человек велик, — разум его праздновал здесь свое торжество…
Потом они вышли на речном трамвайчике в Красноярское море. Скрылись берега, перестали кричать за кормой чайки, убаюкивало и утомляло глаз однообразие ребристой волны. Кто-то заметил впереди одинокое дерево. «Берег!..» — раздалось с облегчением. Высокая лиственница с почерневшими сучьями стояла в воде голая, без хвои, и это было странным, потому что корни могучих деревьев умирают годами. Теплоход сбавил скорость, но не изменил курс, — видно, капитан хорошо знал новое море. Вода погасила инерцию судна, и оно, подчиняясь рулю, стало бортом у лиственницы. Чиста и прозрачна была вода, подсвеченная беловатой желтизной песка со дна рукотворного моря. Никита и рядом с ним Снегирев всматривались в глубину, не понимая, что там за отражение… Догадавшись, что им не мерещится, отчетливо различили в воде узловатые переплетения корней с зажатыми в них огромными валунами. Дерево, вывороченное взрывом вместе с обломками скал в корнях, осталось забытым, брошенным на земле. Пришла вода, и оно всплыло, встало, как поплавок, и теперь блуждающим призраком носило его по волнам. Было в этом что-то противоестественное, нехорошее, что нельзя скрыть от взгляда, как и неряшливое, равнодушное отношение к природе. Потемнев лицом, Виктор сказал Басову с упреком, какой Никита и принял, и простил ему:
«Неужели и у нас так будет?!»
Кто-то любопытный потянулся рукой через борт, дотронулся до ствола, лиственница покачнулась, — так мало нужно было ей, чтобы потерять равновесие, и уже невозможно было обрести его, утерянное, вовек.
«Нет, Виктор… — ответил Никита и чуть помедлил. Ему казалось, что рано еще думать о дне Барахсанского моря, но вовремя понял тогда, что неправ. Рука его легла на плечо товарища. Обещая себе и ему обещая, он сказал: — У нас стройка в другом регистре пойдет. Такого не будет…»
В том дереве их общая, живая сейчас, как и тогда, боль. И он, Басов, считал нужным сказать об этом.
По дороге назад, к штабу, они остановились у каменной террасы на южном склоне, откуда хорошо видны обе банкетные площадки и синий штабной вагончик. На мосту по-прежнему толпился народ, но часть людей перешла к костру, разложенному в затишке, неподалеку от коростылевских бульдозеров. Никите показалось, что он различает фигуру человека, сидящего у огня, но все-таки нельзя было сказать точно, кто это, и он, оглянувшись на Коростылева, тоже смотревшего вниз, спросил:
— У тебя бинокля случаем нет?
Знал, что бинокля у Васи нет, спросил для смеху, а тот невозмутимо расстегнул полушубок, снял с шеи подзорную трубу.
— А что у тебя еще есть? — хмыкнул Никита.
Вася отвернул полу — на поясе белый мегафон с красной ручкой.
— А пистолет? — захохотал Никита. — Раз ты до зубов вооружен, должен быть и пистолет!
— Ракетница… — признался Вася.
