Гатилин виновато улыбнулся жене, наблюдавшей за ним из дверей в кухню. Его крупное сумрачное лицо посветлело — Варя в ответ вздохнула тяжко и пошла накрывать на стол. Все еще чувствуя слабость, Гатилин подумал, как мало он видит жену. Чем-то Варя походила на сестру его Катю, погибшую в блокаде. Обе могли удивляться бог знает каким пустякам!.. Или все женщины так наивны?! И ему вспомнилось почему-то детство, детдом под Выборгом, где они жили и росли с Катей, и дремучий дуб на опушке леса за лугом. Что-то особенное было в дубе, отчего-то боялись и любили к нему ходить… Однажды весной Катюшка настояла, чтобы они вместе пошли к дубу. Кажется, она звала его за желудями, а он отнекивался: какие желуди весной?! Она боялась чего-то, чего — он так и не узнал… Сам-то никаких страхов не признавал, ни тогда, в двенадцать против ее семи лет, ни после… Они вымокли в траве, пока добрались; на поляне светило солнце и порывисто, хлопками, дул сильный и сырой ветер. Ветки дуба колюче топорщились набухшими почками. Ветер косматил Катькины волосы, она прижимала их к уху, чтобы не лезли в глаза, и, задрав голову, долго смотрела на дуб. Потом вдруг спросила:
«Вить, а ему больно было, когда он напополам треснул?..»
Он насмешливо хмыкнул, но в самом деле вершина дуба была разбита молнией, кора и мясо обуглились, а на безжизненных макушках все-таки курчавились красновато почки. В рогатке не то ворон, не то лунь приткнул свежее, еще не облепленное пометом гнездо…
Гатилин не мог объяснить себе, почему вспомнился ему тот холодный, окрашенный беспокойством день, но тревожная горечь, наполнявшая его до сих пор, словно притупилась в душе, и он был рад этому. Дуб выстоял, а вот он как?!
Коренастый Гатилин стоял посреди комнаты, не снимая бурой, истертой в поездках и коржавой от дождей, морозов чертовой шкуры. Рыжий меховой подклад, завернутый на рукавах, облысел до кожи, полушубок изрядно истрепался, но еще ладно сидел на нем и грел. Гатилин давно не считал, сколько зим не снимал его. А сегодня заметно взгорбился на нем цигейковый воротник, выдавая тяжелую сутулость широких, всегда прямых плеч. Ежик волос на крупной, с прямым лбом голове был давно седым. На столе перед Гатилиным, возле телефона, лежала вязанная Варей шерстяная шапочка с дурацким бубенчиком, сизая от цементной пыли, как и воротник кожанки. Гатилин смотрел на нее, сжав широкие челюсти, на скулах — шишками — желваки.
Он плохо слышал, о чем говорила Варя, тоже уставшая после бессонной ночи, хотя и без слов ясно было, о чем, стоило только внимательнее посмотреть вокруг… Она приехала в Барахсан всего на недельку, — а может, и на две, погляжу!.. — кокетливо отвечала она на ворчание мужа, но, по правде сказать, Варвара и сама точно не знала, когда ей надоест здесь…
Обычно они жили врозь: она — в Москве, он — на стройках, — и Варвара, дородная, щедрая на улыбку женщина, не без гордости говорила знакомым, что такая у них сложилась традиция, подразумевая под этим «планиду» — слово, от которого пришлось отказаться уже в зрелом возрасте по соображениям культурности.
Варины родственники (в основном родственницы, целый букет запыленных бумажных цветов из теток и тетушек) скептически смотрели на их брак. Но когда Гатилин, демобилизовавшись после войны, устроился на работу в министерство гражданского строительства, они наконец вздохнули свободно, уверенные, что судьба Вари сложилась теперь хорошо. Правда, они не забывали время от времени поучать ее: дескать, Витьку своего держи в руках, глаз не спускай, чтобы не увела какая… Но Варя и Гатилин не придавали этим словам значения.
Жизнь в столице, куда они переехали из Подольска, текла спокойно, размеренно, год проходил как день, а изо дня в день одно и то же — с утра трамвайная давка, потом работа, потом беготня по магазинам и незлобивая перебранка в очередях, где скажи только слово лишнее — и вернешься домой без пуговиц; потом ужин и все сначала… В конце третьего года такой жизни Гатилин внезапно для Вари уехал в длительную командировку, как сказал он — в Забайкалье.
Трудно судить, был ли то порыв слабости или отчаянья, душевный взлет, или лучше было остаться?! Как знать, за те же годы, что он обходил высокую гору кругом, не поднялся ли бы он уже на самую вершину?! И так, и этак можно гадать, но в часы душевного равновесия Гатилин не обольщался пустыми мечтаньями. Он не считал себя слишком честолюбивым, и все, чего добился в жизни, — хотя бы и это его место начальника управления строительства на Аниве, — все было прочным, основательным, все как нельзя отвечало его характеру, и он, хозяин своему слову и делу, не боялся тут ни бурь, ни потрясений, хотя понимал, что Анива для него не предел. Будут еще и другие берега, как не быть!..
