А вот тогда… Тогда что ж? Чувствовалась нехватка знаний, не умел мыслить масштабно, не было опыта аппаратной работы, особенно довоенного опыта, связанного с гражданским строительством. Его практика была связана с фронтом, где все делалось на живую нитку, — переправы, блиндажи, опять переправы… Возможно, интуиция подсказала тогда Гатилину бесперспективность работы в аппарате. Люди куда более знающие и искушенные в тонкостях министерской службы ожидали очередного повышения годами и придирчиво следили за грубоватыми на вид фронтовиками, гулко чеканившими шаг в полутемных коридорах монастырского здания, где размещалось министерство. Всех их, позванивавших боевыми медалями, лихо козырявших друг другу и неохотно расстававшихся с гимнастерками, старички ядовито окрестили внеочередниками; за глаза называли так и Гатилина, с той только разницей, что в его адрес добавляли скептически: ну, этот, мол, еще подождет своей очереди!.. И такое отношение к себе Гатилин угадывал по насмешливым взглядам и ехидным ухмылочкам, когда, бывало, попадал впросак. Обижаться и доказывать обратное не имело смысла, тем более что производства, работы — с лаем до хрипоты — Гатилин никогда не боялся, и в этом было его преимущество перед аппаратчиками.
Уезжая на строительство, он и Варю не взял с собой. Предчувствовал ее возражения на случай переезда, к тому же надо было думать и о дочери — Галинке осенью в школу, а там, куда он ехал, не было еще жилья, даже бараков не было, только походные солдатские палатки.
В день его отъезда при разговоре обо всем впопыхах, на бегу, кто-то был у них из приятелей Вари. Гатилин позабыл, да, кажется, никогда и не помнил их имен, лиц, и если картины того далекого всплывали в его памяти, если белозубую улыбку Вари он видел отчетливо и ясно слышал напряженные модуляции ее сильного, не лишенного приятности голоса, то все друзья Варькины были для него на одно лицо. Даже и не лицо, а так, будто расплывчатое, жиденькое пламя свечой мерцало во мраке. Свеча была туго затянута в черную пиджачную пару. Кто-то, наверное, выглядел так и смутно помнился…
Он удивлялся Вариной способности легко сходиться с людьми и тому, что вокруг нее всегда оказывалось множество друзей, даже таких, о которых она не имела ни малейшего представления — кто они, откуда. Можно было подумать, что они слетались к ней, как бабочки на свет, но нет, всех их волновал кариес молочных зубов — тема Вариной диссертации. Вряд ли все эти бесчисленные знакомства и знакомые могли помочь Варе всерьез, но Гатилин соглашался: кариес так кариес, что же делать!.. Однако ему льстило, что Варя после института не топчется на месте, тянется за наукой. Он меньше бы думал об этом, если б наука была чисто женской привилегией, и ни тогда, ни после ему не приходило в голову, что преимущество таких женщин, как Варя, перед мужчинами в том, что они гораздо большего добиваются уступками, чем усердием.
Насмотревшись на кочевую жизнь своего брата строителя, Гатилин верил, что другие могли прожить так век, только не он. А на самом деле и у него объект сменялся объектом, изредка наезжала ненадолго в гости Варя и опять исчезала. Затосковав, он иногда брал грех на душу, подозревая ее бог знает в чем… Женщина все-таки, думал он о ней снисходительно и в третьем лице, не в таких летах еще, чтобы не нравиться…
Слывший натурой широкой, поддерживавший при случае такое мнение о себе, Гатилин редко задумывался над тем, что подлинную широту чувств и поступков отличает не внешний размах, а еще и глубина помыслов, нравственная чистота их, без чего самые благородные устремления превращаются в мелкие и комичные. И если в его жизни происходили кое-когда мелодрамы, Гатилин спустя время, посмеиваясь, объяснял их слабостями, присущими ему так же, как и всему человечеству. Да, тут сравнение могло быть только с человечеством!..
А если бы однажды Виктор Сергеевич и Варвара Тимофеевна поведали, как на духу, что́ думают друг о друге, пожалуй, и согласились бы, что они самая подходящая пара и только чудаки могут утверждать, что для семейного благополучия и покоя кроме любви и детей нужны еще и общие дела, заботы и какое-то там выдуманное в стихах родство душ… Да и кто в наше время думает об этом?! Век-то какой: не успеваешь переварить за день услышанное, где уж тут о душе, о духе… Когда?! Это вот молодые, пока не закрутились, пусть набираются, философствуют, лишь бы мозги набекрень не съехали…
На работе о Варе отзывались как о женщине сильной, властной. «Характерная», — соглашался Виктор Сергеевич, а про себя ухмылялся. В ее силе он не раз убеждался. Никто, кроме него, не знал, что Варя, несмотря на полноту, одышку и постоянные жалобы на сердечные колики, любила переставлять мебель, передвигала по своему вкусу шкафы, столы, стулья, переносила телевизор из одного угла комнаты в другой, прибивала какие-то ящики, полки, и ей ничего не стоило превратить кабинет мужа в спальню и наоборот. Надо было видеть, как она преображалась при этом, и усердие почти заменяло ей опыт и сноровку домохозяйки.
