Варя при этом пела. Наверное, не так хорошо, как в молодости, но закваска школьного хорового кружка и сейчас давала себя знать. Одни и те же песни служили ей подолгу и без износа, почти как грампластинки, — что-то около десяти лет. Сначала «Катюша», потом «Вот кто-то с горочки спустился…», теперь ее любимой была «А где мне взять такую песню…», но уже изредка, словно пробуя и привыкая к новой, запевала она «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз…», — самую, так сказать, современную молодежную, но в общем-то Варвара еще не решила, на чем остановится завтра.
Гатилин привык, что с приездом Вари звон посуды на кухне неожиданно прерывался ее контральто (хотя надо было брать высоко) откуда-то с середины строфы: «…чтоб песня по́ свету летела, кого-то за сердце брала, кого-то в ро-о-о-о…», — но ожидаемое «кого-то в рощу заманила, кого-то в поле увела» могло последовать через минуту, две, а то и через четверть часа и начиналось непременно с той же прерванной ноты: «…о-о-ощу заманила…» — и так далее. Соловей бы не заслушался, но Гатилин… Так было на Урале, на карадагской стройке, так было еще в общежитии ДОСа[8] поселка в Читинской области, куда уехал Гатилин после министерства, так было и здесь; но в Барахсане Варя удивила его еще и фикусом. Старый, в деревянной бадье, с порыжевшими от пыли листьями, он стоял в коридоре конторы Гатилина, и его не знали куда деть. И вдруг — в его собственной квартире!
— Зачем, Варя?!
— Эстетика украшает быт, — лаконично ответила ока.
Голос жены показался Гатилину виноватым, и он не сразу понял, в чем дело. Расстроенная, она сердито продергивала иголку по шву новой, кажется, итальянской болоньи. Гатилин представил, как скользяще похрустывал на ней этот плащ, когда в сумерках шла Варя по центральному проспекту, прижимая к груди тяжелую бадью с фикусом. Плащ натянулся на ней, и нитки разошлись по швам.
— Сама?! — не веря, переспросил он.
— Спрашиваешь!..
Ужин в тот день был не готов. Мудрено ли, если на кухне устояла одна раковина. Зачем-то перекочевал туда журнальный столик, ящик с горкой битой посуды громоздился на нем, массивная четырехконфорная электроплита, гордость барахсанских домохозяек, подрулила от окна к двери, и по полу волочился за ней обрывок кабеля, с мясом выдранный из стены.
И Гатилин, чтобы хоть как-то досадить жене, с серьезностью, на какую только был способен, спросил Варю:
— А что, ванну и унитаз ты тоже переставила?
— Представь себе! Унитаз я спустила вниз, под лестницу, а ванна на чердаке…
Гатилин расхохотался. Если чувство юмора не покинуло Варю, то все ее комбинации в конце концов закончатся тем, с чего она начала, и как только это случится, значит, она собралась уезжать. Но он не ожидал, что это произойдет так скоро.
Оглядываясь, он видел в своей квартире прежний, доваринский, как сам говорил, порядок, и даже бадьи с фикусом, обернутой синей бумагой, не было.
Жаль, что сейчас ему не до острот. С Варей ясно… Куда больше раздражало, что Басов исчез перед носом, — гадай теперь, где он и что. Не хватало еще, чтобы завтра, на перекрытии, он нашел повод упрекнуть Гатилина. А ведь может!.. Вспомнилось, как ночью, у прорана, заворчал Силин, когда Гатилин разрешил было не выключать до утра прожекторы. Промах, мелочь, но зачем было Силину ссылаться при этом на Басова?! Промолчи Гаврила или Коростылев, оставь он прожекторы хотя бы до отъезда Гатилина, возможно, Виктор Сергеевич и успокоился бы давно. Мало ли что Басов! С Гатилина тоже ответственности никто не снимал… Да, все это и логично, и убедительно, но только не для него. Ведь факт: Басов не рыскал по стройке, а Гатилин и ему, и себе не поверил, перестраховаться решил, искал чего-то и доискался, называется… Одно утешение, что стройка не газик, дверцей не хлопнешь!..
Виктор Сергеевич вынул из кармана папиросы, зажег спичку, затянулся.
В конце концов, может он самому себе сознаться, что ничего не сделал в эту ночь. Смотрел, ездил, мотался… Тянул с бульдозеристами трос к экскаватору, месил грязь, мял в пальцах бетон, — но все это делалось бы и без него, да и делалось. Не много толку, что он торчал у людей на глазах. И, как вздох, вырвалось у него:
— Варя, дурак я у тебя, да?..
— Опять куришь, — сказала она печально.
— Опять… — согласился он. И добавил с безразличием в голосе, но втайне с надеждой, что для Вари это важно: — А Басов спокойно спал…
Она не понимала его сейчас. Наивная в минуты растерянности, Варя еще минуту назад думала, что он переживает ее отъезд. Боже мой, он не слышал ни слова из того, что она говорила, а повторить свою речь дважды у нее не хватило б сил.
Гатилин сунул руки в карманы полушубка, запахнулся.
— Надо ехать, — сказал он не двигаясь.
Ехать-то было некуда.
