— Так было… Прошли годы… Открыты тайны мира и звезд. Машины считают в тысячу раз быстрее, чем тысяча алхимиков и математиков древности. Помолодел и ученый… Наверное, он похож на вашего Басова, любит поспорить, повеселиться, но…
— Что — но?! — резко подался к Алимушкину Малышев.
И Алимушкин, скрипнув креслом, тоже повернулся к нему, и так они уставились друг на друга, как бодливые козлы, не заметив, что Даша, посмеиваясь, выскользнула из комнаты. Алимушкин не выдержал, захохотал:
— Да нет у него времени на это!.. Или электростанцию строит, или сидит ночь напролет, опять что-нибудь считает!
— А что изменилось, по сути? — не отступает Малышев.
— Да ничего!..
— Именно, именно! — доволен Тихон Светозарович. — Труд, добровольный и каторжный, — вот что такое всегда был и будет ученый!.. А ты что, Дашенька, говоришь?.. Э, да где же она?! Упорхнула! — Он удивленно вскинул брови, озадаченно гмыкнул и закончил: — Вот что значит женщина, Петр Евсеевич! Как почувствует, что близка к поражению, — ее уже и след простыл…
Он поднялся и, приоткрыв дверь, грозно кликнул:
— Даша?!
Она отозвалась издалека приглушенным: «А-у-у?!», и Малышев сменил гнев на милость:
— Приготовь нам чайку… Или кофе? — спросил Алимушкина.
— Лучше чай.
— Тогда чай нам, Даша! А заварку ты не забыла?!
— Принесла, принесла… Уже наливаю!
Малышев потрепал бородку, задумчиво прошелся, скользя валенками по паркету, мимо стеллажей с книгами, постоял у карты Союза, и Алимушкин будто только теперь увидел по-настоящему кабинет — с книгами, с голубой картой рек на стене, с массивным дубовым столом у окна напротив, заваленным рукописями, журналами, папками, гора чертежей, ка́лек была сложена на полу за столом — и подумал, как нелепо выглядел он со своим рассказом, сходным с этой натурой… Его счастье, если Малышев не обидчив.
— Я вот думаю, думаю, — спокойно говорил между тем Тихон Светозарович, — и никак не могу в толк взять: откуда такая необыкновенная легкость в мыслях?! — И пояснил: — Иногда мне кажется, что мо́лодежь сегодняшняя готова осмеять не только науку, а и все человечество… И посмотрите: пресса, кино, радио как представляют ученого?.. Этакий полуспортсмен-полутурист с гитарой и бакенбардами… Книги?.. Хе, старый пережиток! Не водятся. Теперь у него и библиотеки-то нет. Вон в читалке их навалом… А магнитофон держит, несколько пленок с твистами — это, надо полагать, для вдохновения!.. Не для отдохновения, нет, потому как трудов праведных не знает. На работе вольная птица, заявляется, чтобы поразить аудиторию гениальным открытием, родившимся в очередном кругосветном круизе… Гений входит. С поклоном. Снимает черные очки. Пишет на доске формулу, и дело в шляпе. Дарит улыбку. Аплодисменты почитателей и треск блицев. Снова очки, и — па-ашел себе дальше, опять прожигать жизнь!.. А?! Как, Петр Евсеевич, отчего все это?
— Я не согласен, — возразил Алимушкин, — вы преувеличиваете, Тихон Светозарович. Это ведь, в сущности, шарлатанство, а когда его не было?
— Не слишком-то вы меня утешили…
— Ну, отчего же! Смотрите, сколько у нас школ для одаренных детей. Смена!..
— Школы? Вы говорите о школах для детей одаренных родителей?!
Алимушкин засмеялся, признав, что и тут старик положил его на лопатки.
— Он еще и читать не научился, — ворчал Малышев, — а уже в очереди в школу гениев… А где-нибудь бегают в сельскую десятилетку обыкновенные Кулибины, Нартовы, Ломоносовы… Вот вернутся из армии, пойдут на завод, если удастся — заочно в науку… А что им еще остается?! Они же не сдавали свои пеленки на предмет определения одаренности…
— Вы противоречите себе, Тихон Светозарович. Басов из деревни, а ведь он у вас не один!
— Конечно, противоречу! — довольный, ухмыльнулся старик. — Но только потому, чтобы о таких чернорабочих в науке, как ваш покорный слуга — я, правда, уже стар для подобных шуток, — но о таких, как Басов, не говорили во всеуслышанье, что они ни на что, кроме как на честный труд, не способны. Вот вам и парадокс!.. Вот вам и «белые воротнички»!..
— А как сам Басов?
— А вы хотите во всем полной определенности?! — вопросом на вопрос ответил Малышев.
— Ну, если это возможно…
Малышев грустно улыбнулся. В этом молодом (он мог назвать так Алимушкина) человеке, безусловно не поэте и не мечтателе, преобладал практицизм, качество само по себе не плохое и не хорошее — все зависит скорее от сферы деятельности. Будущего парторга интересовало его точное мненье о Басове. Но разве можно несколькими словами исчерпать человека, когда гораздо более простые явления не укладываются вполне и в сложные объяснения!..
— Видите ли, — сказал Малышев, — есть проблемы сложнее, чем проблема технической революции. Проблема жизни, мира… Военный потенциал — лишь побочное условие мирного баланса, а само сосуществование определяется борьбой философий. Я все это к тому, что нельзя ограничивать человека рамками узкой профессиональной деятельности…
— Кто в кони пошел, тот и воду вози?
— Да! Человек должен широко мыслить! Нельзя забывать, что идеи развивают и технику, и философию!..
