Увлеченный Дашиным рассказом, Петр Евсеевич незаметно вникал если не в проблемы, то в элементарные задачи гидростроения, за которыми, подшучивала Даша, открывалась для него заманчивая перспектива стать пионером полярной энергетики… Он не обиделся. А почему бы и не мечтать!.. Подхватывая эхо Дашиных слов, воображение Алимушкина легко рисовало ажурные мачты над снежной равниной, обнесенные инеем провода, густую темень полярной ночи, колеблемую слепящими дисками прожекторных солнц, а где-то в стороне от Анивы, в недрах гор, работают мониторы и гудят шахтные вентиляторы… И должен же быть момент, когда он увидит сам, как в машинном зале электростанции впервые вздрогнет стрелка индикатора высокого напряжения.
— Вы только представьте, как богат северный регион! — оживился Малышев. — Три четверти залежей угля по стране — там! Едва ли меньше — природного газа… А никель, медь, марганец?! Запасы же гидроэнергетических ресурсов практически неисчерпаемы!
И, мысленно повторяя вслед за Малышевым: «…крохотной точкой просяного зернышка ляжет на карту Союза Анивская ГЭС, но во много весомее будет колос созревшего всхода…» — Алимушкин решил, что это обязательно надо запомнить.
— Мое последнее детище… — продолжал Малышев. — Очень хочу, чтобы оно было красивым. — И улыбнулся печально Алимушкину: — От вас это тоже будет зависеть.
С отцовского стола Даша передала Алимушкину объемистую папку с листами анивского плана. Под обложкой оказалась случайная (а может, и нет?!) страничка со стихами, которые Алимушкин воспринял как эпиграф, — так точно подходили они ко всему, о чем говорил Малышев:
— Дашина работа! — заметил о стихах Малышев.
— А что?! — возразила она. — Ищу поэтические эквиваленты папиной работе… — И в свою очередь прокомментировала: — Папа развил с Анивой такую бурную деятельность, что Москва ахнула!
— Вся? — засмеялся Алимушкин.
— Конечно. Вы еще спрашиваете…
— Хе-хе-хе! — хитровато щурясь на Дашу, отозвался Малышев. — А фонды-то нам открыли!..
И Алимушкину:
— Первая экспедиция вылетит не позже чем через месяц. С полным обеспечением. Я бы хотел, Петр Евсеевич, чтоб вы вместе с Басовым занялись ее подготовкой. Костяк должны составить специалисты, энтузиасты. Условия Заполярья — климат, бездорожье, ночь, неудобства, связанные со снабжением, оторванность от Большой земли — все диктует жесткий отбор, не старше сорока. Стройка на несколько лет, надо, чтобы люди ехали туда жить!.. Вам, кстати, сколько?
— Я уложусь в график, — пошутил Алимушкин, — если вы не перенесете сроки.
— Можете быть уверены!.. Сейчас важно зацепиться на Аниве, подготовить площадки, причалы, дороги, жилье, склады… Работы много, а посылать на голое место сотни людей нерезонно. Тундра летом — кисель, сплошные топи. Чем скорее плацдарм расширится…
— Понятно, — перебил Алимушкин. — Мне вещи собрать недолго.
— Что ж, батюшка Петр Евсеевич, — Малышев помолчал немного, глаза его за стеклами очков живо сверкнули, — тогда… по рукам?!
— А я думаю, — улыбаясь, сказала Даша, — не поехать ли и мне?!
— Ты будешь моим полномочным представителем, — отшутился Малышев. — Ведь ребята забалуются там, задурят, скажут, старик далеко, не видит, что мы тут делаем, давай по-своему!.. Не отпирайтесь потом, Петр Евсеевич, что не знаете за ней полномочий!
Даша стояла у окна, спиной к ним, и молчала. Тихон Светозарович подошел к ней, бочком подтерся под плечо и заговорил о чем-то негромко, заглядывая в глаза дочери, — она смутилась от его слов, опустила голову. Не следовало мешать им, да и пора, сумерки уже сгустились в прохладную, едва подсвеченную высокими фонарями ночь.
Не прощаясь, Петр Евсеевич оставил их, но в прихожей, где никто не догадался зажечь свет, он умудрился стукнуться обо что-то в темноте, свалил, загремел лыжами… Перепуганные небывалым грохотом в квартире, Малышев и Даша выскочили к нему.
— Это называется, — вздохнул Алимушкин покаянно, — уйти по-английски, не прощаясь…
Даша покачала головой, усмехнулась, вздохнула и — Малышеву:
— Папа, я провожу Петра Евсеевича…
Молча спустились вниз, вышли на улицу, а Петр Евсеевич все думал, как обращаться к ней: Даша? Дарья Тихоновна?!
Чуть сощурившись, она поглядела на него и, разрешая его затруднения, просто спросила:
— Алимушкин… Можно я буду называть вас так?! У вас приятная фамилия!
— Ради бога! — с облегчением вырвалось у него. Прямо гора с плеч свалилась.
— Вот и отлично! — Она взяла его под руку, а лукавая улыбка играла у нее на лице.
Даша была в осеннем, зеленого цвета пальто, в руке держала длинные, элегантные перчатки из замши, и эти перчатки казались Алимушкину из какой-то чужой, недоступной ему жизни. Он сутулился. В легоньком, далеко не новом плащике из болоньи он, конечно, выглядел рядом с ней простовато. Даже слишком. И, чувствуя это, Алимушкин, покорно шагая с Дашей, лихорадочно искал предлог, чтобы поскорей распрощаться, бежать…
