Откуда было знать ему, что несколько рассудочная по натуре Даша неожиданно для себя нашла Алимушкина привлекательным. Ей понравились его большие карие глаза. Весь вечер она незаметно наблюдала за ним, забавляясь его манерой супить чрезвычайно подвижные брови и разговаривать временами с такой задиристой прямотой, что начинал напряженно вибрировать голос, словно ничем иным ему нельзя было доказать свою правоту; но и за категоричностью Алимушкина Даша угадывала умение понимать ход мысли собеседника и не нарушать его — качество, по ее мнению, настолько редкое в мужчинах, что не заметить его нельзя.
Трудно было остановить на себе глаза Алимушкина, — он не то чтобы отводил их в сторону, нет, но и когда смотрел на нее, казалось, не видел, не замечал Дашиного расположения, ее внимания к нему, интереса — конечно, сдержанного! И все же был миг или два, когда она увидела его глаза незащищенными, с печалью в них, какая бывает обычно у людей, переживших горе и скрывающих это. Ей захотелось понять его, но и без того она уже почувствовала, что в Алимушкине, несмотря на его полные, наверно, сорок, еще много нерастраченной ласки, доброты, которой так не хватало в жизни ей, как и просто дружеского участия. Она считала это своим маленьким открытием и с грустью думала, что никогда и ничего человек не теряет столь часто и без сожаления, как в молодости возможность счастья…
Иногда Даша огорошивала Алимушкина совершенно неожиданными, на его взгляд, вопросами. То скажет вдруг:
— Вы не боитесь меня, Алимушкин?! — и засмеется, не давая ему ответить, догадываясь, что попала в точку.
Он не боялся, ему было интересно с ней, но что делать, если растерянность на лице выдавала его стеснение и смущение.
А то она спросила его:
— Скажите, Алимушкин, какая она была, ваша жена?..
Вот так, помаленьку, понемножку, Даша узнавала его, даже когда он неловко отмалчивался или отделывался общими словами, но сам, думая и вспоминая о Маше, пожалуй, впервые за много лет не испытывал горечи, сознавая, что прошлое воскресить невозможно. Сильно ли он любил Машу? Он не знал этого, но он любил, и другие женщины никогда не увлекали его. Маша навсегда осталась в памяти маленькой, хрупкой, как девочка. При мыслях о ней пробуждались какие-то давно забытые чувства, ощущения. Он не сравнивал с Дашей жену, но теперь ему чаще вспоминалось, как он уводил Машу из женского барака-общежития в березнячок за Измайловским, и от Машиных волос, мягких, как шелк, пахло одеколонным ландышем и тонким запахом известки, — после побелки у девчонок-отделочниц запах этот долго не выветривался из волос… Они с Машей затянули со свадьбой — все рассчитывали на новую квартиру, Маше не хотелось ехать в его «казематку с окнами на глухую стену», как она говорила, но Соня заставила их поторопиться… Наверное, обо всем этом следовало молчать, а он почему-то не мог, и самое странное, что Даша терпеливо выслушивала его и, кажется, понимала. Понимала правильно.
Алимушкин подтянулся, приосанился рядом с Дашей, в голове стали взвихривать черт те какие мысли, в общем-то не имеющие прямого отношения к Даше, но приходило на ум, что если толком разобраться, так он еще и не стар, еще и стойку может сделать, — это уж он подшучивал над собой, чтобы оправдать брожение крови. А ведь и на самом деле хотелось ему помолодеть, оттого вроде бы и меньше стал гнуться в последнее время, сутулиться, и даже гантельками стал поигрывать по утрам, чтобы не ударить лицом в грязь перед молодыми ребятами на Аниве.
…Перед отъездом на Аниву на Алимушкина навалилось множество дел, но вечерами он неизменно оказывался у Малышева. Квартира его стала чем-то вроде штаба, где они вместе с Басовым, прилетевшим с Кольского полуострова, обсуждали все планы, а главное — им было не обойтись без помощи Тихона Светозаровича, без его советов и его авторитета, особенно когда требовалось что-то быстро решить в высоких инстанциях. По мелочам, правда, они его не беспокоили — тут выручала Даша.
— Вы мне только телефон дайте и фамилию того бюрократа, — говорила она с напускной строгостью в голосе, — который может, но не хочет решить ваш вопрос…
— Ну, Даша, — Алимушкин растерянно разводил руками, — вы как в учреждении…
— Хм! — снисходительно отвечала она ему и набирала нужный номер. — Алло?! Игнат Иванович? …С вами говорит секретарь академика Малышева…
— Эх, Петр, нам бы на Аниву такого секретаря! — подмигивал Басов, а Даша, прикрывая ладонью трубку, подносила палец к губам, шептала:
— Тсс-с… Тише! На Аниве я бесполезна, поскольку вы там еще не телефонизированы…
Со скрытой тревогой ожидал Алимушкин прощания с Дашей, уже предчувствуя, что на Аниве будет думать о ней.
