О том, что следствие велось крайне необъективно, говорят многие другие факты, — с улыбкой превосходства добавил Андрей. — И наш защитник отлично их знает. Имеется путаница в показаниях о том, как вел себя дьяк Битяговский, и о том, чем же покололся царевич — ножом или сваей, то есть остро отточенным гвоздем. Тенденциозность дела видна и из того, что нигде ни разу не упоминается имя Годунова. Явно, что были изъяты все показания, которые бросали бы на него тень.
— Относительно ножей ты хотел что-то сказать, — напомнила внимательно слушавшая Лариса.
— Да, насчет ножей, — спохватился Андрей. — Ты, Игорь, просто ничего не понял. Ножи Нагой подбросил на тела убийц вовсе не для того, чтобы доказать, что они убийцы.
— А для чего же еще? — удивился Игорь.
Андрей покачал головой:
— А еще историк! Тут надо мыслить конкретно, поставить себя на место Нагого, и станет все ясно. Нагой знает о приближении комиссии, так?
— Вероятно, — усмехнулся Игорь.
— Знает, что может быть наказан за самосуд?
— Это же ясно! Не понимаю, куда ты клонишь.
— Так Нагой вовсе не собирался доказывать, что убитые нм люди — убийцы. Понимаешь?
— Не понимаю, — начал сердиться Игорь. — Говори яснее!
— Ну, как же! — загорячился Андрей. — Нагой знал, что они убийцы. И если бы они были живы, они, конечно, признались бы. Но Нагой в горячке, да еще будучи пьян, дал сигнал к их избиению. Что ему теперь оставалось делать? И он решил, посоветовавшись с приближенными, выдать избиение на площади за вооруженный конфликт, понимаешь? Дескать, убийцы набросились на него с оружием в руках, а ему пришлось действовать в порядке самообороны. Теперь дошло? Отсюда и боевая палица с подворья Битяговских. Смешно же предполагать, что на младенца шли с боевой палицей! И я думаю, что это дело сошло бы Нагим с рук, если бы не донос Русина Ракова, сразу выбивший из-под их ног твердую почву. Поэтому Нагому и оставалось только начисто все отрицать.
Все сидели задумавшись. А Максим Иванович просиял:
— Ну молодец, Мегрэ! Такую трактовку не давал ни один из историков. Ай да криминалист!
Андрей добродушно похохатывал. Потом посерьезнел и сказал в заключение:
— Таким образом, граждане заседатели, обвинение решительно отводит доводы защиты, построенные только на материалах следственного дела, и предлагает перейти к следующему по времени показанию Шуйского.
— Может, перерыв объявить? — предложил Борис. — Потанцуем. Я с собой кассетник захватил...
Андрей врубил на полную мощность портативный магнитофон. Все повскакали и начали прыгать вокруг костра под оглушительную мелодию. Максим Иванович, сидевший на своем раскладном кресле чуть в стороне, в шутливом ужасе заткнул уши. Борис чуть приглушил звук.
— Максим Иванович, вам не нравится современная музыка?
— Честно?
— Конечно!
— Если честно, терпеть не могу. Нет, я не против джаза в принципе. Люблю и Армстронга, и Эллу Фицджералд, и Мирей Матье. Но у них хоть есть мелодия. А у этих современных, как их, ВИА, извините, кроме шума, ничего не улавливаю. И вообще, Боренька, мне кажется, что ты уклоняешься. Признайся честно — не готов к докладу?
— Я всегда готов! — возмутился Борис.
— Ну а если готов, давай к барьеру! — настаивал Максим Иванович. — Время — десятый час, и отроков скоро надо будет разгонять по домам. Юноши, вы меня слышите? Или — или.
Школьники без протеста начали усаживаться у костра. Максим Иванович ликовал:
— И вновь муза истории Клио победила!
Борис послушно выключил магнитофон и встал около костра, пытаясь вглядеться в лица окружавших ребят.
— Скажу честно, я взялся защищать версию о том, что царевича спасли и подменили другим мальчиком, с большим интересом. Уж очень привлекательна, для меня во всяком случае, загадка характера царя Дмитрия Первого, прозванного позже Лжедмитрием. У Пушкина Лжедмитрий выглядит этаким холодным честолюбцем, для которого даже его пламенная любовь к Марине Мнишек лишь еще одна ступенька в жизненной карьере. А в моем воображении Григорий Отрепьев, он же царевич Дмитрий, предстает веселым полумонахом, полунищим, вроде тех вагантов, что бродили в то время по дорогам Европы, задирая рыцарей, приставая к девушкам и сочиняя разудалые песни про бога и черта. По моему мнению, эти черты привлекали к нему сотни и тысячи вольных казаков из Запорожской Сечи, единодушно вставших под его знамена и не бросивших его, как поляки, когда казалось, что военное счастье отвернулось от царевича.
