— Давай убьем его, — шепнул силуэт, стоящий позади парня и раскручивающий вокруг большого пальца только что полученный нож. — Ты подумай: пистолет, патроны, бронежилет, прочая амуниция… — парень действительно был в полном боекомплекте, так как находился в карауле. — И всё это за один взмах ножом! Если выйдешь в мир сейчас — сдохнешь. У тебя же нихрена нет с собой. Чёрт, да даже еды нет! — фигура подошла к солдату и оперлась на его плечи, выглядывая из-за головы. — Давай же. «Если жизнь даёт тебе шанс — используй», — один легкий удар и…
Хан опустил глаза и прислушался к ощущениям — его желудок выл от голода, словно голодающая собака, а инстинкт самосохранения говорил о том, что нож мало подходил как для охоты, так и для убийств. Наверху его ждал лишь ещё один голодный рот, сырой плащ и разорванная рубашка. В момент сомнения взгляд его вновь упал на кобуру, где поблёскивала сталь оружие, но он смотрел и видел лишь следы от верёвок на своих запястьях — всё ещё синие. Он молча пожал руку Ларри и поспешил уйти, а силуэт тут же растворился в воздухе.
На чердаке было всё так же пыльно. Сквозь гул генераторов не было слышно ничего, а сквозь закрытые ставни — ничего не было видно, и всё же Уильям Хантер знал куда идти — лампочка в дальнем углу светила, отражая человеческую тень. Парень сидел на снайперской позиции Тихого, опустив голову, и время от времени посматривал в окно. Рядом с ним лежали плащ и рубаха.
— Зачем ты соврал, что я пытался спасти солдата? Ты же сам видел, что кто-то пристрелил его.
— Потому, что иначе Ларри не решился бы тебя спасти. А он хотел… Очень хотел. Вину, должно быть, чувствовал, — не поворачиваясь, ответил Мальчик.
— Это ты тоже понял по глазам?
— Люди куда прозрачнее, чем мне казалось. Особенно, если их что-то тяготит — они всеми силами пытаются показать это… Что им нужна помощь, поддержка, толчок. Даже если их характер сопротивляется… Держи, — парень обернулся и вытянул руку с револьвером в ней.
— Как достал?
— Соврал. Сказал, что он принадлежал Джеймсу и попросил отдать мне как память. Думаю, они просто не могли отказать — он же был бывшим военным, как-никак. И погиб. Как и остальные.
— Он сам тебе рассказал о своей службе на армию?
— Да. И то, почему ненавидел себе подобных — тоже.
Старик откинул барабан — шесть пуль ровно. «Забавно». Положив пистолет в кобуру, он накинул рубаху, попытавшись окончательно не порвать рукав — не получилось.
— Вот… Блять, — пришлось придерживать единственный целый кусочек шва.
— А что с лицом?
— Это?.. Это цена свободы, — он накинул плащ и положил оружие в кобуру. — Пошли отсюда — я хочу похоронить Джея или, хотя бы, сжечь тело.
— Уже.
* * *
В Ботаническом Саду Оклахомы было пусто — большинство из растений уже отцвели или сгнили из-за обильных дождей, и лишь древние деревья остались на своём прежнем месте, приятно шелестя желтеющей листвой на ветру. Там, среди всей той пустоты, забытых грязных окон и холодного бетона стояли два деревянных креста, а перед ними — две такие же серые, как и небо, фигуры.
— Вот он.
— А кто второй?
— Брат.
— Ты сам… Двоих?
— Нет. Попросил ребят об одолжении. Они согласились.
— Понял.
Старик положил руку в карман и обхватил жетон, лежащий там. Какое-то время он просто сжимал его и смотрел на крест. Или в пустоту? Мысли всё так же не хотели лезть в голову, рушились ещё в самом зачатии. Единственное, что было реальным — шум ветра. Тихий, спокойный, безмятежный. «Всё пройдёт, — говорил он миру. — И все пройдут».
— Знаешь, что плохого в смерти? — спросил вдруг Хантер. — Человек оставляет по себе слишком глубокий след. Раз за разом. Вот, как оно происходит: чем дольше живёшь — тем больше теряешь. А потери… Чувствуются куда сильнее, чем приобретения. И след оставляют по себе глубже. Это как идти по зубьям пилы — ты долго-долго поднимаешься вверх, привыкая к человеку, принимая его к себе в сердце и в голову, а потом, когда ты оказываешься на вершине, оказывается, что следующий шаг ты должен сделать в обрыв — опуститься на тот же уровень, с которого начинал. Шаг и всё — нет человека. И начинаешь сначала. А на конце этой пилы — пусто. Нет там ничего — всеми богами поклялся бы, если бы верил — только смерть. И вот что худшее во всём этом? — Парень вопросительно поднял глаза. — Осознание того, что кто-то благодаря тебе поднялся на ту самую вершину. Что кто-то должен будет упасть вместе с тобой. Только вот ты умрёшь — твоё сердце уже никогда не сожмётся, а сердце того, кто продолжит жить… наверняка оставит по тебе печать, — Хантер поднял перед собой жетон. — И вот эта печать — всё, что есть по человеку. Вся память. Ни вещи, ни наследство — ничего из этого не играет роли — это лишь средства, в то время, как память и воспоминания — это цель. И… Пока ты помнишь человека, пока можешь воссоздать образ в голове — он всё ещё жив.
— Как с праздником Мёртвых в Мексике?
— Да. Как с праздником Мёртвых в Мексике. По крайней мере, так проще тем, кто остался.
