— Не прикидывайся. Та парочка, которую вы ищете, действительно приходила к нам в деревню. Более того — девушка отчаянно пыталась не торопиться с уходом, хотя её спутник её и торопил. Вечерами они рассказывали всем нам истории — всем, кто хотел слушать. О том, как долго они шли сюда. О том, что повстречали по дороге. Кого повстречали… — Хантер помрачнел и стал рядом. — В одном из рассказов, они упомянули мужчину — раненого охотника, обвешанного стволами, которого подобрали по дороге из Оклахомы. Они выходили его, сделали переливание, выкормили — все были восхищены таким благородством, да, но меня поразило другое: они уверяли, что пока этот самый стрелок лежал в подобии комы с ранением, он поседел. Полностью за несколько дней. Я такое видел всего один раз, и лучше тебе не знать об обстоятельствах. Впрочем, как ты понял, дело не в этом, — Ван немного усмехнулся. — А в том, что спустя несколько дней после отхода этих туристов в сторону озера Мюррей ко мне является какой-то седой и хромой мужик, выглядящий, при этом, лет на пятьдесят пять и заявляющий, что ищет этих самых людей.
— Я…
— Но даже не в этом самое странное совпадение — дело в том, что мои сыновья, мои любимые мальчики, проведя три недели в кишащем ордой городе, возвращаются и заявляют, что убийцей их близкого друга был чернявый наёмник в плаще, которого наверняка недавно ранили. Смекаешь, к чему я?
— Только идиот бы не смекнул. Аллегория и параллели — явно не твоё.
— Заткнись. Это мои мальчики не знают всей картины, пускай и подозревают, а я знаю. И ты знаешь. Но не знаешь того, как противно мне смотреть на тебя.
— Если так противно — почему выгораживал меня перед ними?
— Потому что они бы убили тебя в ту же секунду, укажи я на тебя пальцем. Они бы…
— Выпотрошили, как утку?
— Именно. А я… Мне любопытно — хочу знать, почему ты его убил.
— «Любопытство — это то же тщеславие».
— Что?
— Блез Паскаль. «Любопытство — это то же тщеславие», — к чему тебе знать мои причины, если человек уже мёртв, а ты заранее ненавидишь меня за то, что я сделал?
— Это верно, да, только вот подумай: сколько любопытства пришлось пережить Паскалю, чтобы понять, что оно порождает тщеславие? — наёмник ухмыльнулся в ответ. — Да и, в каком-то смысле, это практический вопрос. Ну так что?
— Я убил его, потому что он выстрелил в Девочку, что стала «частью его семьи».
— Немыслимо! — воспротивился собеседник.
— Я стоял с ней на одной крыше, говорил, а потом… Потом из-за моей спины раздался выстрел.
— Он мог не увидеть девочку! Он мог подумать!..
— Ты серьёзно считаешь, что можно не заметить кого-то с расстояния двадцати метров?
— Да. Взгляни на себя и подумай: что видно за двухметровой шпалой, носящей, вдобавок, полноразмерный плащ, а? И почему ты выстрелил?!
— Глупый вопрос — чтобы он не выстрелил ещё раз в ответ, — в какой-то момент Уильямом овладело полное хладнокровие. — Так же, как и поступил бы любой.
Повисла тишина — лишь лес шумел верхушками деревьев, когда порывы ветра раскачивали их слишком сильно. Индейка, тем временем, окончательно перестала дёргаться. Падающие листья немного припорошили её тело, и только знающий мог бы её найти. Ещё пара часов, и она окончательно станет частью того пейзажа, краски которого не увидит больше никогда.
— Скажи, — вновь начал Ван, поправив очки, — тебя не смутило, что при возможности прострелить тебе череп, Саймон выстрелил в ногу?
— Вообще-то — очень даже смутило. Даже поразило, сказал бы я. Но в тот момент не было времени на раздумья — девочка истекала кровью, да и я…
— Ты такой идиот. Так эгоистичен и подвластен инстинктам… Тебе не кажется, что он — тот человек, чья жизнь оборвалась благодаря тебе, вовсе не хотел тебя убивать? Что Девочка, не повстречай ты её, не вмешайся, осталась бы не только цела и невредима — она получила бы новую семью.
— Не взывай к моей совести грязными путями. Вы же убили её прошлую семью, а цель этой Девочки и твоего Саймона была в моём убийстве изначально.
— Так ты знаешь?
— Да. Ваш рай построен на аду — вы живёте и не печалитесь, зная, что кто-то умер из-за вас, хотя мог жить; вы становитесь настоящими животными ради доказательства мнимой верности, — Хан оскалился, — а ты ещё пытаешься взывать к моей совести?
— Ты понимаешь, что человек, убитый тобой, был отцом? Его жена и дочь лишились кормильца, и, что хуже…
— К чему всё это?
— И, что хуже, ты отнял этого человека не только у них, — Ван словно не замечал вопроса. — У Бена, у Адама — у каждого из нас. Даже та девчонка. Скажи, что ты с ней сделал в итоге? Убил? Отдал военным? О, да. Скажи, что смогли дать ей военные, прибежавшие к нам за едой и бинтами?
— Я спросил: к чему это? — терпение покидало с каждой секундой.
— У него было всё, а ты всё отнял. У неё могло всё быть, а ты даже не дал шанса. Что такого, скажи мне, есть у тебя, есть в тебе, что ты сразу загубил столько жизней?
— К чему это?!
