В майе я без опаски снял рюкзак и повесил его на вешалку в прихожей вместе с курткой. Прохор Никанорович тоже снял свою рабочую одежду. Мы вымыли руки и прошли в просторную комнату, посередине которой стоял большой круглый стол. Стол был накрыт белоснежной скатертью, на нем стояли тарелки и лежали столовые приборы.
— Пелагея, мы садимся за стол! — крикнул Прохор Никанорович в сторону открытой двери, ведущей на кухню.
— Уже все готово!
Пелагея, жена Прохора Никаноровича, внесла в комнату большую кастрюлю и поставила ее на середину стола. Она стала разливать в тарелки куриный бульон.
Тем временем Прохор Никанорович представил меня:
— Это Калки.
— Калки? — рука Пелагеи слегка дрогнула, но женщина не прекратила своей работы.
— Он вернулся в свой дом. ТОТ САМЫЙ ДОМ. Я его встретил там только что, и зазвал к нам на обед.
— Ты ему уже все рассказал?
— Пока нет. Собираюсь с духом.
Пелагея посмотрела на меня:
— Мне он во всем признался только через пять лет после свадьбы, когда уже Силантий родился. Тоже все с духом собирался.
— В чем признался? — спросила маленькая Аграфена с разгоревшимися от любопытства глазками.
— Тебе еще рано! — Пелагея придвинула ей тарелку с бульоном. — Молчи и ешь. Когда я ем…
— …Я глух и нем, — закончила Аграфена и замолчала, сосредоточенно поглощая бульон.
Мы, взрослые, тоже ели молча, показывая подрастающему поколению положительный пример. Чем дольше длилась пауза, тем, казалось, напряженнее становилась обстановка в комнате. Это не была аура агрессии или злобы. Прохор Никанорович готовился к важному разговору, и потому в уме складывал подходящие фразы. Видимо, оратор он был не очень хороший, и поэтому сильно волновался, хотя и не показывал вида. Жена украдкой смотрела на мужа, чувствовала его беспокойство, переживала и за него, и за меня. Я, как легко догадаться, с трудом сдерживал свое нетерпение. Я хотел бы пропустить в майе всю эту сцену с обедом, но понимал, что она играет важную роль для последующего честного и открытого разговора с Прохором Никаноровичем.
На второе была тушеная картошка с мясом, на третье — компот из ягод. За время еды никто из сидевших за столом не разговаривал, если не считать коротких, ничего не значащих фраз типа: «передай, пожалуйста, хлеб», «спасибо», «Аграша, не сутулься!»
Мои подозрения на счет отравленной пищи пока не подтверждались. По всему выходило, что я нахожусь в обычной колосской семье, чуть-чуть патриархальной, но все же наполненной взаимной любовью.
Закончив обед, Прохор Никанорович сказал дочке:
— Ну-ка, иди, помоги маме вымыть посуду!
Потом он обратился ко мне:
— А мы пойдем, поговорим в мой кабинет.
Своим кабинетом Прохор Никанорович назвал небольшую светлую комнатку с письменным столом, несколькими стульями, книжным шкафом и металлическим сейфом, в котором хранились охотничье ружье и патроны. На стенах кабинета висело много фотографий. Часть из них запечатлела молодого Прохора Никаноровича в школе, во время службы в армии, вместе с друзьями. Другая часть была посвящена семье хозяина дома. Временной интервал лет в пять-шесть между возвращением из армии и началом семейной жизни совершенно отсутствовал.
— Присаживайся! — предложил мне Прохор Никанорович и сам сел на стул.
Он достал из книжного шкафа початую бутылку недешевого хренцузского коньбыка и две рюмки:
— Будешь?
— Немножко.
Прохор Никанорович понимающе кивнул головой, налил себе полную рюмку, а мне — половину. Мы молча, не чокаясь, сделали по глотку.
