Даша услышала, как он говорит Тамаре Ивановне, что случайно локтем столкнул чашку. Вернулся с тряпкой, убрал осколки, вытер лужу. Даша молча кусала губы. Ее жгли стыд, и обида на всех, и обида на себя – на себя, кажется, сильнее, чем на всех остальных, вместе взятых. Соня снова уснула. Даша отвернулась к стене и легла лицом в подушку. Она весь день ждала Диму, а теперь он дома, но все стало гораздо хуже.
Димка ушел ужинать с Тамарой Ивановной, на кухне они говорили, наверное, о Даше. Она поискала наушники, чтобы заткнуть уши музыкой – нездешней, жаркой, бразильской, под которую само собой представляется, как она, Даша, в ярком платье танцует босиком на песке. Раньше она думала, что обязательно поедет в Бразилию. И на Кубу. И в Аргентину. Теперь казалось, что это все равно что оказаться на другой планете.
Наушники обнаружились на полу между диваном и шкафом. Какой-то проводок был поврежден, и поэтому музыку можно было слушать только одним ухом. Сегодня все было наперекосяк. И еще Соня снова начала во сне поднывать. Даша покормила ее и перенесла спящую в кроватку, разложила диван и легла, укрывшись с головой. Она не успела уснуть, когда Дима снова сел за компьютер, но притворилась спящей. Проходя мимо, он нагнулся над ней и погладил по одеялу, но не стал будить.
Даша не понимала, как так можно: одновременно любить человека и раздражаться на него, ждать, когда он уйдет, и хотеть обнять его всем телом, чтобы чувствовать его запах. В одну и ту же минуту.
Через неделю снова все пошло не так. Даша просыпалась трижды за ночь, и наутро в голове была мутная подгоревшая каша. Она влила в себя две чашки кофе, не чувствуя его вкуса – нос был заложен наглухо. Дима собирался утром смурной и в спешке, и Даша не помнила, то ли вчера вечером она на него в очередной раз обиделась, то ли он на нее. Вроде бы они ничего такого друг другу не сказали. А обида осталась.
В «Инстаграме», как обычно, всё у всех хорошо, у всех довольные лица. Даша бродила по популярным профилям мам с детьми и не понимала, что с ней не так. Почему у нее не такое лицо, а обычное, уставшее, человеческое, которое с любыми фильтрами остается обычным. Почему она не может строчить вдохновляющие посты, полные женского счастья. Почему она, в конце концов, в свободное время не занимается спортом, не печет капкейки, не делает украшения и не учит иностранный язык, хотя, раз она #мамочкавдекрете, она должна делать хотя бы что-то одно из этого. А она, Даша, даже в школе пропускает год и никак не может начать делать зарядку. Почему Соня плачет, плачет, постоянно плачет. Почему Димка ни разу не подарил ей нормальный букет из пары десятков бордовых роз и не говорил, что любит больше жизни. Почему она, целуя Соньку в пяточки и в животик, радуясь каждой ее беззубой улыбке, смеясь над ее гримасами, все равно не чувствует себя неописуемо счастливой, как все нормальные мамы. Много всяких почему.
– Тихо, тихо, – зашептала Даша. – Тихо, девочка моя хорошая, тихо, тихо.
Но Соня не умела тихо. Она изгибалась у Даши на руках, словно ее не узнавала, и кричала, кричала, и не хотела брать грудь, и не хотела, чтобы с ней ходили по комнате и прыгали на фитболе, и снова было невозможно понять, чего она хочет. Сегодня ночью на ее зов вставал взъерошенный Димка и брался ее укачивать, но у него на руках Соня взвыла с новой силой, потом проснулась Тамара Ивановна и, подозревала Даша, весь подъезд. Тамара Ивановна выдала из своих запасов большую бутылку со святой водой и предложила умыть ею Соню, но это тоже не помогло. И вот опять.
– Почему ты не спишь? – спрашивала Даша Соню, таская ее на руках из комнаты в комнату. – Почему ты плачешь, что еще тебе надо?
Она не могла ее понять, она не могла даже почувствовать, почему ей плохо, словно Соня была не ее дочкой, а чужим ребенком, с которым Даша осталась впервые. Соня захлебывалась криком и отталкивала от себя Дашу, и себя было жальче, куда жальче, чем ее, и хотелось оставить ее в кроватке, закрыть за собой входную дверь и уйти из дома хотя бы часа на два. Может быть, и правда, как советовала Тамара Ивановна, дать ей прокричаться?
Даша встряхнула Соню и шлепнула ее по ножке.
– Прекрати надо мной издеваться, прекрати сейчас же! У меня скоро руки отвиснут! У меня голова от тебя болит! – выкрикнула Даша и замолчала.
Она вдруг поняла – как удар под дых, – что готова снова шлепнуть Соню и что очень этого боится. Себя боится. Потому что себя не знает.
Она отнесла дочку в ее кроватку.
– Не слушаешься меня, да? Тогда побудь одна, чтобы поняла, как себя вести! А то ты мне вовсе и не нужна такая, да, да!
Даша поспешно вышла из комнаты, плотно закрыла дверь, вытерла злые слезы и на кухне с ногами села на стул, плотно зажав ладонями уши.
– Прекрати орать! Орать прекрати! Ты меня слышишь там или нет? – закричала она.
Слезы обжигали веки. Соня плакала за закрытой дверью, плакала все жалобнее, с такой горечью и отчаянием в голосе, каких Даша еще никогда от нее не слышала. Потом она замолчала.