Его всегда больше заботило собственное благополучие и то, что о нём подумают люди. Только поэтому он не бил меня и не трогал, хотя, клянусь свято, иногда ему хотелось вытворить со мной всякое.
– Я тут живу. – Пухлый показал на двухэтажный дом с зелёной крышей.
– Слышь, Лёнь, – окликнул я, когда он уже шёл к калитке, – разберись с этим дерьмом поскорее. Я не буду провожать тебя каждый день.
Он активно закивал, хотел сказать что-то ещё, но тут выскочила девчонка в рваных джинсах, схватила пухлого за шиворот и толкнула себе за спину. Я думал, она меня взглядом прожжёт, но она внезапно растаяла и одарила нежной улыбкой.
– Люций Стокер, – торжественно воскликнула она в точности как ведущий на спортивных играх.
– Ты меня знаешь?
– И ты меня тоже.
Я честно силился её вспомнить, но не смог и виновато пожал плечами. Она, кажись, расстроилась, подошла ближе и смотрела так тоскливо, будто спустя десятилетие нашла пропавшего сына, которому больше не нужна.
– Твои глаза забыть невозможно. – Она дурно улыбнулась. – Нина Венская.
Вафля?
Нинка Венская, чёрт возьми! Когда я видел её в последний раз, красавицей она не была. Страшненькой и осталась: те же глаза навыкате, мохнатые брови, кривая улыбка. Единственное хорошо – стройной она вышла. И голос изменился, мелодичнее стал.
В детстве мы с пацанами измывались над ней, обзывали по-всякому. Она, конечно, дико обижалась, гоняла нас по двору, а кого ловила – хреначила нещадно. Мы же только больше распалялись и не оставляли её в покое, за косы дёргали и всё такое. Долбаные малолетки. А она, вон, по глазам меня узнала.
– Вафля? – на всякий случай уточнил я, припоминая, при каких обстоятельствах мы расстались.
Кажись, она приезжала на аэродром с матерью, стояла в толпе в красном платье. А может, не она это была. Мы ж накануне попрощались, она мне брошь в виде фиалки подарила. Наплела ещё, что это, типа, талисман. А я нежно хранил чёртову безделицу, но никогда не носил – на хрена мне девчачьи украшения? А куда сунул её по итогу – не знал.
– Смотри-ка, вспомнил. – Она обрадовалась, будто спор выиграла, и на прозвище не обиделась. – А ты чего здесь?
Ой, не хотел я на неё эту грязь вываливать, но она так удачно подвернулась – не папаше же душу изливать. Да и жили мы раньше рядом, играли вместе и всё такое. Вроде девчонка она была неплохая, вряд ли теперь тварью стала. Да Нинка и не той масти – злобными только породистые сучки становятся. А Нинка… Это просто Нинка. Вафля. Такая родная и такая незнакомая, чёрт возьми. Мне аж дурно стало и плакать захотелось.
– Слушай, Нин, а давай пройдёмся?
Она будто того и ждала, даже подпрыгнула и нетерпеливо взвизгнула от радости. Сказала, что предупредит родителей, шутливыми подзатыльниками загнала брата домой и, скинув тапки, скрылась за дверью.
Я прождал её минут двадцать, представил сотню картин, как она отпрашивается у родителей: вот она на коленях, скрестив руки, слёзно тараторит, что пойдёт ненадолго; вот рыдает взахлёб и заверяет, что это важно; вот катается по полу, вцепившись в волосы. Короче, я представлял полную херню, типа, она там воет, локти кусает и всякое такое. Долго уж очень она отпрашивалась. Я уже хотел послать её ко всем чертям, как вдруг дверь распахнулась и появилась она – Нинка. Причесанная, наряженная, накрашенная. И куда вырядилась? Неужто передо мной красоваться собралась? Балда! Да я ведь не забыл тот день, когда она штаны порвала и топала через три двора, прикрывая руками голую жопу. Странно её вообще девушкой считать. Ну какая она девушка, она… Просто Нинка!
Но мама учила быть обходительным.
– Красивое платье, – похвалил я.
– Спасибо.
Нинка смущённо погладила себя по бокам, расправила юбку и улыбнулась. На комплимент напрашивалась, но платье я уже похвалил.
– Идём к стадиону: все там собираются, – позвала она.
И мы пошли.
Город мне казался смутно знакомым будто из сна. Всё изменилось, но вместе с тем осталось прежним. Я мог с точностью сказать, что ходил по этим улицам, что за углом раньше был хлебный, а напротив него – ресторан с морепродуктами. Но проектор в башке давно заржавел, картинки крутились со скрипом и с трудом принимались за правду. И память ложно твердила, что небо было выше и солнце ярче.
– Ты к нам надолго? – спросила Нинка.
– До двадцати.
– Часов?
– Лет. Сбегу прямо в день рождения, пока папаша не опомнился.
Нинка не стала ничего выспрашивать, а мне расхотелось пузырить перед ней сопли. Приберегу на другой раз, когда случай подходящий выпадет.
