Мы болтали о всякой ерунде, вспоминали детство – Нинка зла на меня не держала. Она увлечённо рассказывала, что закончила школу со средним баллом восемьдесят пять, поступила на факультет психологии – будет работать на линии доверия. А я промолчал о том, что завалил выпускные экзамены. Она радостно делилась успехами отца: он пару лет назад начал свой бизнес по продаже керамической херни, которую ваяла её мать. А я умолчал, что папаша временами обжимает меня, наверно принимая за покойную бывшую жену. Потом она делилась впечатлениями от поездки на Седьмой архипелаг, вскользь упомянула, что всерьёз занимается фотографией; восторженным взглядом подбадривала меня и не задавала вопросов. Вообще ничего не спрашивала, будто боялась спросить не то. И я мысленно благодарил её за такт.
Нинка привела меня на старый стадион, на котором не было ни тренажёров, ни забора, ни части трибун. В одном конце стоял импровизированный трамплин из досок и всякого хлама. Вот недалеко от него под уцелевшим навесом и собралась компания из двадцати примерно человек.
– Они хорошие, – заверила Нинка и бросила меня, отойдя к девчонкам.
Я улыбался и пожимал руки, кивал и представлялся, совершенно не запоминая чужие имена. Чувствовал себя жутко некомфортно, никого не знал и не понимал, зачем Нинка притащила меня в толпу, когда мне хотелось уединения. Видать, она решила: так будет лучше, и ничуть не задумалась, что именно сейчас мне это на хрен не нужно. Хотя затея бы, наверно, сработала – почему нет? – если б Нинка не оставила меня наедине с незнакомцами, среди которых я чувствовал себя маленьким ребёнком, отпустившим мамкину руку.
Чисто механически я разыгрывал дружелюбие и тихо ненавидел себя за дрянной спектакль. Мне дико хотелось уйти, свести разговоры к минимуму, и я нагло врал, что ещё не со всеми познакомился, что подойду позже и всякое такое, точно зная: им совершенно насрать, подойду я в итоге или нет.
Наконец мне удалось остаться в одиночестве, но я не уходил, зачем-то думая, что Нинка не найдёт меня и обеспокоится. Она ведь ни адреса папаши не знала, ни моего телефона, и спросить ей было не у кого. Вот я и стоял рядом со всеми, но с краешку, затравленно глядя, как веселятся другие: они танцевали под дерьмовый рок, занимались всякой хернёй и пили по очереди из одной бутылки.
Несколько парней пытались укротить велик-недомерок, и в очередной заход красноволосый в зелёных кедах на скорости врезался колесом в основание говно-трамплина, перелетел через руль и мордой вспахал асфальт. И будто фанфары, раздался дружный досадно-насмешливый возглас, а следом – дикий ржач. Какой-то недоумок так сильно ухохатывался, что не мог издать ни звука, весь покраснел и пищал фальцетом. А пацан корчился на земле, держась за бок, и выл, срываясь на мат.
Наверно, это было дико больно!
– Дай ему салфетки, – равнодушно скомандовал кто-то.
Я поискал глазами единственного адекватного в этом стаде и вдруг узнал Грика. Вообще-то его звали Ройланд, но в детстве у него в спальне висел плакат молоденькой полуобнажённой Родриги Спитч, которой на тот момент перевалило за пятьдесят. Он доказывал нам, что она красотка, и мы с пацанами, помирая со смеху, прозвали его в честь карикатурного персонажа Грика Спитча.
– Грик? – неуверенно позвал я, вскинув руку.
Он заметил меня, долго всматривался, потом подошёл. Уже вблизи расплылся в улыбке, схватил меня за плечо, прижал к себе и сдавил, как подушку.
– Лю-у-утек, – протянул он. – Когда ты вернулся?
– Недавно. Мама умерла, пришлось к папаше переехать.
Грик резко помрачнел, ободряюще хлопнул меня по спине и угрюмо покивал. Он не стал ронять долбаные соболезнования, просто потискал моё плечо, как бы давая понять, что он рядом, на том и закончил. Помолчав, предложил:
– Вечером идём со мной в клуб?
– Нет, меня папаша не отпустит. Он у меня… – Я беспомощно покрутил пальцем у виска, но сказал совсем не то: – Беспокоится очень. Давай в пятницу?
– А по пятницам он не беспокоится?
– По пятницам не особо.
Еженедельно с пятницы по воскресенье мой папаша напивался в баре у Эла, приходил далеко за полночь и нёс всякую херню, иногда до того лютую, что дико хотелось ему врезать. Он подолгу раздевался не в силах стянуть с себя носки, бухтел невнятно, стонал и матерился, а потом орал во сне, будто его черти под зад пинали. А я, укоряя себя за скотство, каждый раз думал: скорее бы он сдох где-нибудь в вонючей подворотне по пути из бара.
– Ну лады, давай в пятницу, – согласился Грик. – Записывай номер.
Мы говорили недолго, Грик ушёл к своей девчонке, обнял её со спины. Сам он выглядел как бандит из фильма, статный такой, с хмурой рожей; она же была XL и явно домашней. По отдельности они были ничего – симпатяги, а вместе – карикатура. Не подходили друг другу, и хрен знает почему.
