– А зачем сюда приехал? У себя не мог доучиться? Кстати, где ты жил?
– В Лавкассе.
– О! У меня тётка там живёт. Я к ней в позапрошлом году ездила. Блин, знала бы, я бы непременно тебя отыскала! Так почему ты в Лавкассе не доучился? Стыдно или у вас нельзя?
Я остановился. Долго пялился на её туфли, всё думая, как бы ответить помягче, чтоб не обиделась. Мог, конечно, просто попросить не лезть, куда не просят. Но она ж меня тогда на хрен пошлёт, типа, в бессрочную ссылку отправит, и вряд ли уже когда-нибудь простит.
– Не надо, – вдруг пошла она на попятный, – не говори.
Нинка улыбнулась печально, и её улыбка впервые не показалась мне дурной – она будто излучала тусклый свет самой жизни. Что-то такое в ней было, что не передашь словами. И я смотрел на тонкие бледные губы, пока в груди не защемило, ткнулся мордой в Нинкино плечо и робко обнял её. А внутри до жуткой боли всё сжалось – хоть вой! Я изо всех сил сдерживал слёзы, но они капали на её голое плечо и стекали по спине под платье.
Нинка молчала. Она даже обнять меня не могла – я не позволил ей высвободить руки. И так мы стояли хрен знает сколько времени, пока меня не отпустило.
– Прости, я тебя измазал.
Нинка смахнула сопли со своего плеча, вытерла ладонь о платье и с той же грустной улыбкой заверила:
– Всё нормально.
Больше она ничего не сказала. А на прощание ткнулась носом мне в щёку совсем как в детстве, когда поцелуи для нас были табу.
Встреча с Нинкой расстроила меня до задницы. Я несколько дней ходил размазнёй, ныл и разве что не плакал. Папаша на мои сопли внимания не обращал, спросил только, записали меня в школу или нет, а узнав, что я там и не появлялся, отвесил подзатыльник.
В школу я сходил в среду. Директрису, на удивление, вспомнил: всё та же надменная сука. Но надо отдать ей должное, это ведь исключительный дар – не говоря ни слова, чётко посылать всех на хер. Да если б у неё суперсила вдруг появилась, то, клянусь, это была бы способность одним взглядом превращать людей в дерьмо. Она даже не пыталась казаться любезной, с порога демонстрировала превосходство. И остальные, видать, должны были немедля признавать в ней альфу.
Когда секретарь пригласила меня в кабинет, директриса минуты полторы делала вид, что дико занята. Потом оглядела меня пристально, будто мужа выбирала, и потребовала документы. Вела она себя по-сучьи, и на секундочку мне всё-таки пришлось почувствовал себя дерьмом. Но виду я, конечно, не подал, протянул ей ID-карту, и она, вбив номер, снова на меня посмотрела.
– Учился у нас? – недоверчиво уточнила она.
– Учился.
Она, наверно, моё досье вдоль и поперёк пролистала, уж слишком долго пялилась в экран. Потом с претензией спросила:
– Как ты с такой хорошей успеваемостью провалил экзамены?
– Мама умерла, и я не смог собраться, – честно признался я. – Но, если можно пересдать экзамены, будет замечательно.
Директриса вновь смерила меня взглядом, наглым, задумчивым и расчётливым, и я лишний раз убедился в её сучьей натуре. Просто как-то мигом осознал, что ей выгоднее зачислить меня в выпускной класс, чтоб мои итоговые успехи закрепились за её школой, типа, показатели, конкуренция и всё такое. И оказался прав: на улицу вышел учеником двенадцатой школы славного города Кланпаса.
Папаша остался доволен.
Я же радости не разделял и продолжал грузиться паршивыми мыслями. Мне так тошно было и от себя самого; и от папаши, который вроде как любил маму, раз не упускал случая напомнить, что мы с ней слишком уж похожи, но не проявлял участия; и от того, что придётся ещё год торчать в школе; и от того, что боль не проходила, сколько бы я ни пытался отвлечься.
А отвлечься помог Грик. Я и забыл, что мы договаривались встретиться в пятницу, но его звонку обрадовался. Он назвал мне свой адрес – тот же Солнечный проспект, – сказал приходить и даже не стал прощаться. Я оделся и сразу потащился к нему.
Раньше Солнечный упирался в лесопарк, а теперь вместо деревьев здесь высились дома со стеклянными балконами. И всё вокруг было знакомо-незнакомым, как детская книга, которую вдруг берёшься перечитать повзрослев. Чёрный асфальт под ногами блестел стеклянной крошкой, будто щелчки старых фотоаппаратов в концертном зале. Солнце грело – зря кофту надел. Но вечером вроде похолодает. Не замёрзну.
Вообще, погода уже попортилась, лето на последнем издыхании ползло к горизонту. Это, конечно, не точно, но, кажись, зима в Кланпасе никогда не была холодной. Здесь даже снега ни разу не было. Ни одной грёбаной снежинки. А вот в Лавкассе наоборот. Каких-то пять сотен километров, а такая разница. Наверно, из-за гор.
Кстати, на горы я так и не поднялся. Мы однажды собирались с мамиными коллегами поехать на горнолыжный курорт аккурат перед Новым годом, но планы, как, в общем-то, и следовало ожидать, пошли в задницу, и никуда мы не поехали. Мне тогда тринадцать было. Или двенадцать. Что-то около того, и я охренеть как хотел в горы пойти. Ревел потом тайком, чтоб мама не услышала и не расстроилась.
Я и так её слишком часто расстраивал.
