– Я как-то девку в клубе подснял, она сама клеилась. Всё хер мне наглаживала. Потом в туалете отсосала. Я её трахнул. Выхожу: а там здоровенный мужик стоит. Зачем, говорит, девочку трогаешь? Чуть руку мне не сломал, сложил в три погибели и повёл куда-то. Ну всё, думаю, звездец пришёл тебе, Рой. А там в кабинете сидят такие птицы важные, чисто мафия. Этот амбал и говорит им, типа, я сестру чью-то трахнул. Короче, оценили девственность той сучки в три миллиона. Только девственницей она не была, уж поверь! Хер в неё влетел как промасленный. Я тогда и проблеять чего боялся, со всем соглашался. А потом уж, когда отошёл, понял, что меня поимели! Ведь это у них схема рабочая. Понимаешь, о чём я? Типа, наивный баран трахает эту сучку, потом под дулом пистолета на любую херню соглашается.
Он замолчал. А я себя на его месте представил. Вот ведь дерьмо! Я бы, наверно, сдох от страха. Да и с моей внешностью меня бы отправили не пыльцу сыпать, а в какой-нибудь бордель.
– Только вот никак не пойму, – продолжал Грик. – Если они из меня фею сделать хотели, то почему не гоняют, как своих шестёрок? Если бы я каждый вечер работал, то уже расплатился бы. Какой смысл держать меня, а? Думаю вот, вдруг завалить кого заставят? Типа, одна услуга – и свободен. А нет – так самого пристрелят. Думаешь, так и будет?
Я вообще ни хрена думать об этом не хотел. Но, справедливости ради, стоило бы узнать, почему они откладывают выплату долга. А мне стоило бы хорошенько подумать, надо ли связываться с Гриком и тем более светить свою рожу в каком-то клубе.
В начале седьмого хлопнула входная дверь. Грик шепнул: «Мама», – и тут из коридора понеслась брань:
– Рой, дрянь ты такая, я тебя просила тумбу выбросить!
Угрожающий топот надвигался, и в комнату влетела мать Грика. Она была всё такой же миниатюрной, но поседела и озлобилась. Я даже трухнул, вообразив, что она сейчас нас обоих отхреначит за эту клятую тумбу. Но, увидев меня, она мгновенно оттаяла, ласково улыбнулась и пропела:
– Ой, Лу, как же ты вырос.
А вы постарели, чуть не ляпнул я, но вовремя прикусил язык.
Бедная женщина, что же ей пришлось пережить, раз её роскошные тёмные волосы поредели и стали седыми? Раньше она напоминала мне фею из сказок, типа, хрупкая, добрая и всё такое. Ей только крылышек прозрачных не хватало. А ещё она всегда сладко пахла карамелью, будто сама была из неё сделана, и пекла вкусные булки с джемом. А теперь вот постарела и покрылась морщинами.
– Здрасьте, Мишель, а вы как меня узнали?
– Ой, я тебя по глазам всегда узнаю. Я рулет фруктовый купила, через минут пятнадцать приходите на кухню, чай попьём. Расскажешь, как у тебя дела.
Мишель вмиг забыла про клятую тумбу и ушла из комнаты.
– Я тоже тебя по глазам узнал, – сознался Грик.
– И Нинка, – добавил я. – Да и папаша, наверно, тоже. Столько лет не видел. Да если б не глаза, он из трёх человек ни хрена бы правильно не выбрал.
– Особая примета, – ляпнул Грик.
– Чё-о?
Он не стал повторять, кивнул своим мыслям и посмотрел на плакат Родриги Спитч. Я тоже оглядел её запечатлённое молодое тело, которое, изрядно постаревшее, совсем недавно сожгли и развеяли на Троицком мосту в её родном городе Рие. В реальности она умерла, а на плакатах пожалуйста – всё такая же молодая.
И я с грустью подумал, что после меня не останется никого, кто любовно сбережёт моё выцветшее фото. Никто его не распечатает и не повесит на стену. Это ж надо уметь рисовать, петь или прыгать выше остальных. Типа, быть известным, чтоб в фильмах сниматься, автографы раздавать и всё такое. А я чем мог похвастать? Да ничем!
– Слышь, Грик, вот мы помрём, и о нас забудут. Дерьмово это.
– Рано ещё помирать. Успеем прославиться.
Он подмигнул, хоть и знал, что прославляться нам нечем.
Вкусный ужин, чай, бесконечная болтовня с Мишель меня успокоили. Я довольно скоро назвал причину своего переезда, сказал, что не хочу об этом говорить, и темы мы больше не касались. Потом, спустя четыре чашки чая, мы пересели в гостиную, Грик включил радио, полистал радиостанции – ни хрена путного не нашёл – и зарядил всё того же клятого Тоскалини Пьетро.
Я скулить не стал, хотя вот эта увертюра была для меня трагедией. Я должен был сыграть её на своём первом концерте, да капец облажался, аж вспоминать тошно. Я тогда подрался из-за херни и штаны на заднице разодрал, ещё ноты потерял и играл по памяти. А какая на хрен память, когда тебе девять, у тебя дыра на жопе размером с галактику, а из зала таращатся сотни глаз? Я всё забыл, играл какую-то ахинею и ушёл со сцены в полнейшем шоке. И хоть мне люто аплодировали, но с тех пор от этой долбаной увертюры меня всегда триггерило по-страшному.
– Мам, нам пора, – сказал Грик.
Было десять минут девятого: самое время добраться до клуба и поторговать звёздной пылью. Вот только участвовать в этом мне совершенно не хотелось, и я думал, как бы увильнуть от Грика, чтоб он не окрестил меня ссыклом.
