— Прости, сердце мое, не думал, что ты примешь мою издевку всерьез. Разумеется, я собираюсь никого спасать по твоей просьбе. Хватит с тебя жизни мужа.
— О чем ты говоришь? — Валтор шагнул к Изгою.
— Спроси у жены. Мне недосуг рассказывать детали нашего соглашения. Уверен, тебе будет интересно, какой ценой она выкупила твою жизнь, король.
— Тэсса? — он приподнял ее лицо за подбородок, пристально глядя в глаза.
— Валтор, не сейчас, — Лотэсса отвела взгляд. — Дэймор, — она повернулась к Изгою. — Чего тебе стоит вытащить кучку людей из гибнущего мира? Что это изменит для тебя?
— Предлагаешь тащить в мой новый мир людей из мертвой Анборейи? Зачем мне эти осколки мира Маритэ?
— Неужели они так сильно тебе помешают? А для меня эти люди — смысл жизни!
— Прямо все? Включая, жену младшего Ильда и мать Таскиллов? Кроме того, даже если я спасу их сейчас, рано или поздно они все умрут у тебя на глазах. Неужели тебе так хочется пережить смерть каждого из них? Подумай, что для них изменит эта отсрочка?
— Вся человеческая жизнь — отсрочка перед смертью. И когда речь идет о тех, кого любишь, каждый год, каждый день отсрочки бесценен. Я молю тебя, Дэймор, подари эту отсрочку если не всему миру, то хотя бы тем, за кого я прошу. Ты же знаешь, как для меня это важно. Знаешь!
— Знаю, — Изгой внезапно улыбнулся, и на удивление в его улыбке не было издевки. — Поэтому разрешу тебе выбрать одного, нет трех самых дорогих людей. Их я спасу, но о большем не проси. Назови имена, цветочек.
— Альва, Эдан, — выпалила Лотэсса, ни секунды не сомневаясь.
Валтор обернулся к Торну и заметил благодарный взгляд, который тот кинул Тэсс. Наверняка, Элвира не меньше, чем его самого коробил этот торг с Изгоем, но речь шла о его жене и ребенке.
— Нейри, Рейлор, Лан, папа… — шептала Тэсса, сжимая ладонями виски, в бессилии привалившись к скале.
— Не мучай ее, — Валтор шагнул к Изгою. — Неужели не видишь, как больно ей выбирать? Признайся, ты затеял все это, лишь затем, чтобы поиздеваться над ней. На самом деле ты не собираешься спасать никого из этих людей. Так?
— Много ты понимаешь, король, — Дэймор изогнул губы в очередной презрительной гримасе.
— Неужели тебе так трудно спасти их всех? — в отчаянии взмолилась Лотэсса. — Что тебе стоит?
— Брось, сердце мое, — Странник склонился над Тэссой. — Когда гибнет целый мир, стоит ли убиваться по нескольким людям, пусть они для тебя что-то и значили. Думаю, те, чьи имена ты шептала, предпочли бы сгинуть с обреченной Анборейей, чем быть обязанными спасением Изгою и доживать жизнь в созданном им мире. Разве ты не согласна? Ну же, не плачь. А впрочем, плачь. И пусть эти слезы, как и все те, что уже пролиты и еще будут пролиты в гибнущем мире останутся на совести Маритэ. Каждая слезинка, каждая капля крови, каждый стон отчаяния и боли — только ее вина. Твой мир умирает из-за тебя, слышишь, Маритэ?
— Слышу.
Сколько он не слышал ее голоса? Тысячу лет? Хотя нет, зачем врать себе? Этот голос не оставлял его в бесконечной пустоте небытия и позже преследовал, против воли звуча в сознании. Этим голосом он наделял пустые бессмысленные копии, что валялись у него в ногах, моля о прощении и заверяя в бесконечной любви.
Хотя куда копиям до оригинала? Создавая эти фальшивки, Дэймор был уверен, что в точности повторил образ Маритэ, но сейчас понимал, что все его куклы отличались от настоящей Маритэ, как стеклянные цветы от живых. Разве можно воссоздать чистое сияние и глубину этих голубых глаз или повторить танец серебряных искорок в волосах. Кто бы смог воспроизвести дыхание света в каждом движении и взгляде?
Будь проклята Маритэ! Даже сейчас он любуется ею. Бессчетное множество раз он представлял эту встречу, но никогда не видел себя восторженным глупцом, очарованным как когда-то одним обликом Маритэ.
Злость на себя отрезвила Дэймора, хотя бы отчасти развеяв наваждение. И все же он не знал, что делать. Будь Маритэ человеком, он захотел бы причинить ей нестерпимую боль, упивался бы терзаниями души и тела. Но она — проклятая Странница, которой он он не в силах причинить вреда, по крайней мере, физического.
Дэймор обернулся змеем, обвил Маритэ тугими кольцами и приподнял над землей. Та смотрела на него спокойно и ясно, не испытывая ни боли, ни страха. Он хотел лишь дать выход обуявшему его бешенству, но гнев и злость быстро сменились иными чувствами, стоило ей оказаться в тугих змеиных объятиях. Прикосновение к Маритэ — последнее незыблемое доказательство ее реальности ранило Дэймора даже сильнее, чем ее облик и голос. Эту сладкую муку хотелось длить вечно. Просто молча держать ее, не отпуская, и смотреть в глаза.
Но Маритэ не была бы собой, если бы поддержала его правила игры. Спокойно выдержав его взгляд, она чуть заметно улыбнулась и проговорила:
— Здравствуй, Дэймор.
И в голосе ее, и в улыбке, и в глазах читалась грусть. Не страх, не злость, не мольба или отчаяние, а задумчивая грусть. Таким взглядом, должно быть, смотрят на последний лист, готовый сорваться с ветки под ближайшим порывом ветра.
