Дэймор предпочел снова принять человеческий вид.
— Здравствуй, Маритэ, — он не удержался и прикоснулся к ее волосам, пропуская серебряную прядь между пальцев. — Зачем ты пришла?
— Ты знаешь.
— Понятия не имею, — наконец-то он пришел в себя и принял холодный насмешливый тон — единственный, которого заслуживает смертельный враг. — Хотя, подозреваю, что ты явилась, чтобы умолять меня помиловать твой ненаглядный мирок. Так?
— Не совсем, — она отступила на шаг назад, отчего серебряный локон выскользнул из его пальцев.
— Тогда, может, за тем, чтобы молить меня о прощении за предательство и муки, на которые ты меня обрекла?
— Да, за этим, — Маритэ кивнула.
— Серьезно? — Странник изумленно уставился на нее. — Ты настолько наивна или настолько безумна, чтобы считать, что я могу тебя простить?!
— Можешь не прощать. Твое право, — она чуть заметно пожала плечами. — Однако я должна сказать, как сильно сожалею о том, что так поступила с тобой когда-то. Я не раскаиваюсь, что пыталась спасти Анборейю, но проклинаю себя, что не нашла иного способа позаботиться о ней. Прости, что пришлось принести тебя в жертву моему миру, Дэймор. Вряд ли ты поверишь, но это решение принесло мне не меньше боли, чем тебе.
— Конечно, не поверю! С чего бы? Что ты знаешь о боли, Маритэ? Ах да, ты, бедная, лишилась власти и почитания в своем мирке. Думаешь, это и есть настоящая боль? Это даже не ее тень.
— Я мучилась не от того, что утратила положение богини в собственном мире, а оттого, что предала тебя, обрекла на небытие. Не знаю, утешит ли это тебя, но мое существование все эти века было не многим лучше небытия.
— Разумеется, не утешит, — заверил ее Дэймор. — Даже страдай ты взаправду столь же ужасно как я, и это бы не искупило твоей вины. И гибель твоего мира ее не искупит. Такую вину невозможно загладить, Маритэ. Нет ничего в мире, что заставило бы меня забыть о том, как ты поступила со мной и простить тебя хоть в малой мере. Можешь не стараться.
— Я уже сказала, что прощать или не прощать — твой выбор. К тому же тебе не обязательно делать его прямо сейчас. У тебя впереди вечность.
— Это обнадеживает. По крайней мере, можно не опасаться, что ты явилась, чтобы в очередной раз попытаться отравить меня за Грань, как любят выражаться твои людишки. Значит на этот раз у тебя в рукаве не припрятано древнее запретное заклинание, нарушающее извечные законы бытия?
— Кто знает, — Маритэ улыбнулась, на этот раз загадочно, но при это все так же грустно.
— Приходишь просить прощения и угрожаешь? — Дэймор усмехнулся. — На что же ты рассчитываешь, Маритэ? Ты либо сильно осмелела, либо выжила из ума за те века, что мы пребывали в разлуке. А, может, ты рассчитываешь на мою прежнюю любовь к тебе? Считаешь, что я пронес ее через вечность страданий в безжизненной пустоте? Не надейся. Даже узы, связавшие Странников можно расторгнуть. Нельзя исказить суть вещей в одном и надеяться, что все остальное останется неизменным. Моя былая любовь к тебе давно прогорела, а пепел от этого костра погребет твой мир. Жаль, что я не могу с твоим миром уничтожить и тебя, предательница! Но хотя бы сердце мое и разум больше не принадлежат тебе. Я люблю другую.
Он обернулся к Лотэссе, о которой вспомнил впервые с момента появления Маритэ. Девушка стояла в тесном окружении мужчин, и все они безмолвно и внимательно следили за разговором Странников. Дэймору захотелось избавиться от них, от всех троих, включая Лотэссу. Зачем ему смертные свидетели их встречи с Маритэ, первой за тысячу лет? Впрочем, кто они такие, чтобы отвлекаться на них? Пусть слушают. Потом он сотрет им память, если захочет. А белобрысого можно и вовсе убить.
Отведя взгляд от Маритэ, Дэймор заметил как переменился окружающий пейзаж. Скалы словно раздвинулись, освобождая место небу, пылавшему красками заката. Темные камни, окрасились розовыми отблесками невидимого солнца. Нестерпимая душная жара сменилась свежим прохладным ветром.
Надо же, Маритэ удалось наложить свой отпечаток на это место. Значит, она по-прежнему все так же сильна, светла и чиста. Хотя, скорее, просто уверена, в своей чистоте и свете. Во всех мирах непоколебимая уверенность всегда оказывалась сильнее реальности. Обманув себя, можно обмануть не только других, но и весь мир. Пластичная реальность всегда готова прогнуться под представления о ней, если речь идет о существах достаточно могущественных.
— Значит, полюбил, — Маритэ задумчиво перевела взгляд с него на Лотэссу и обратно. Внезапно она усмехнулась. — Надо же, какая ирония. Как причудливо Вселенная играет всеми нами: и Странниками, и людьми. Что ж, если ты на самом деле полюбил, Дэймор…
— На самом деле? — он презрительно изогнул бровь. — Собираешься судить об истинности и силе моей любви, Маритэ?
— Ты прав. Не мне судить об этом.
— Надо же, какая ты нынче покладистая. Признайся, все ради твоего мирка. Ты всерьез рассчитываешь, что я помилую Анборейю лишь потому, что ты приползла с повинной?
