Леший не отзывался. Рада не вполне понимала, закончилась ли тропа и с ней ли помощь леса теперь. В конце концов лес уже кончился, а вокруг раскинулись поля. Здесь, на открытом пространстве, лишённая защиты деревьев, повязанная осталась наедине с холодным осенним ветром, бросающим в лицо россыпи дождевых капель. Рада шла и думала о том, что уже целые сутки она совершенно не хочет пить. Раньше она усилием воли заставляла себя сделать хотя бы пару глотков, но сейчас при одной мысли о ледяной воде её горло сжималось, и девушка продолжала идти, с каждым шагом чувствуя себя всё более и более больной.
Через несколько часов пути она пожалела о своём решении обойти город. Ноги подламывались, зубы отбивали тревожный ритм. Наверное, изначально стоило идти не к поселению, а к гидроэлектростанции: там всегда есть люди, наверное, нашлось бы тёплое местечко и для неё. Но поворачивать к ГЭС было поздно. Рада шла, и дождь тоже шёл, холодный, мокрый, безжалостный. Близость Перми пугала. Руки непроизвольно вцеплялись в вымокшую насквозь сумку, где лежала тетрадь Славы. Как будто она могла бы чем-нибудь помочь.
Достигнув берега реки, Рада с тоской уставилась на размокшую карту. Кама здесь делала крюк, незамкнутую петлю, внутри которой и притаилось поселение. Сейчас эта петля удлиняла Раде маршрут, приближая то неведомое, что всегда пряталось за предупреждениями бабули, раздражением Дмитрича, злыми словами Макса. Было бы крайне обидно умереть сейчас, так близко к назначенной цели.
Упрямство. Упрямо продолжая движение, Рада сражалась с ослабшим телом за каждый шаг, почти не обращая внимания на приветливо машущих ей руками русалок. Русалки не боялись холода, их сердца давно не бились. Так просто войти в холодную Каму и навсегда забыть о том, что терзает сейчас её тело, а заодно — о том, что грузом висит на душе. Повязанная отвернулась. Нет бы как-то помочь, позвать кого-то из поселения… Русалки смеялись. Они бы позвали, ради такой упорной путешественницы — обязательно бы позвали, но вот беда, люди внутри кольца стен, а они — снаружи… Это повязанной дозволено ходить с обеих сторон, русалкам того не дано.
К сумеркам дорогу вновь обступил лес. Темнело. Не видя перед собой ничего, Рада продолжала идти почти наощупь, одержимая одной простой мыслью — нельзя останавливаться. Если она остановится, она не сможет идти дальше. Если не сможет идти дальше… Просто останавливаться было нельзя, и Рада шла, пока не наткнулась на такую родную грязно-серую украшенную отпугивающими нечисть символами стену. Сейчас стена показалась Беляевой едва ли не самым прекрасным, что она видела в своей жизни.
Ей оставался последний рывок — путь до ворот. Рада двинулась было вдоль стены, когда вдруг с болезненной ясностью поняла: слишком поздно. Не нужно было доставать спрятанные в сумке часы, чтобы понять: в это время ворота уже запечатаны.
Об этом надо было подумать раньше. О многом надо было подумать раньше, и осознание собственной беспомощности лишило Раду последних сил. Упав на колени прямо у стены, она жалобно проскулила:
— Помогите…
Горло отозвалось болью: оно не хотело издавать звуки. Рада вновь попыталась крикнуть и со стоном осела в грязь, опершись о стену. Никто не услышит её писка. Никто не придёт ей на помощь. Никто.
По щеке стекла слеза, показавшаяся Раде обжигающе горячей. «Я умру», — мысль обожгла память и вдруг оказалась уже не новой. Правда, в тот раз её горло сжимала не боль болезни, а рука вампира в кроваво-красном балахоне.
В тот раз их спасли, а сейчас не было даже убежавшего Макса, на которого можно было бы свалить всю вину. Тогда за них обеих боролась немощная Мира, и боролась успешно. Неужели теперь Рада слабее? Воспоминания о том дне становились всё ярче. Память затягивала, уносила сознание дальше от холода, влаги и тьмы, но искра вдруг родившейся мысли заставила Раду судорожным движением выхватить из сумки тетрадь Кота.
В темноте разглядеть каракули Славы оказалось попросту невозможно. Утыкаясь носом во влажные страницы, Рада безнадёжно искала печать, с помощью которой в тот проклятый день Макс выпускал в воздух яркие вспышки света. Когда-то Кот учил пользоваться этой печатью и её. Рада ныла, печать не желала подчиняться, а потом, когда сноп искр всё-таки выстрелил в небо, Макс отругал их за привлечение лишнего внимания.
Ну же, где? Сбежавшая по щеке горячая слеза упала на промокшую от дождя страницу, Рада сморгнула собравшуюся на ресницах влагу и вдруг поняла, что видит. Плохо, слабо, но всё же, наверное, лучше, чем должна была бы. Спешно, пока непонятное явление не исчезло вместе с её последними шансами на выживание, Рада листала страницы и наконец нашла её, спасительную печать, подписанную словом «Салют». Вдавив в неё мокрые пальцы, повязанная направила в печать все свои силы.
Ничего не произошло.
