С первого раза не получилось. Ничего, можно попробовать ещё. И ещё, и ещё, и снова, цепляясь за знание: она уже активировала эту печать в прошлом. Это не невозможно. У неё обязательно получится, нужно только продолжать пытаться, нужно… После очередной неудачной попытки размокшая бумага безжалостно разошлась под пальцами.
Сердце оборвалось и рухнуло куда-то к чертям собачьим. Почему? Она же сделала всё, что могла, тогда почему же так? Неужели, сделав всё возможное, можно всё равно не получить желаемое? Неужели она верила в то, что это не так? С хрипом выдохнув воздух, Рада прижалась затылком к стене — последней преградой между ней и спасением. Проклятая стена, сначала не выйти, потом — не зайти…
Стена. Повязанная вздрогнула и с чувством приложилась о стену затылком. О чём она вообще думала, пытаясь колдовать, прижимаясь к высасывающей силы нечисти стене? Высасывающей её силы? Жаль, что уже ничего не исправить, печать безвозвратно погибла, но вдруг разгоревшаяся злость добавила сил, и Рада, вцепившись во враждебную ей стену, кое-как поднялась на ноги. Почти не отлипая от серой шершавой поверхности, она тащилась вперёд. Безо всякой надежды, почти без цели, просто чтобы идти, пока она ещё может куда-то идти.
Интересно, знали ли подобное чувство бессмертный Миша или осторожничающий Макс? Мира вот знала точно. Во время их первой встречи она говорила про боль истинного отчаяния. Интересно, если не больно, значит, отчаяние ещё не пришло?
Оно пришло, когда Рада, дотащив себя от грязи у стены к луже у ворот, споткнулась и упала неровный бетон залитой площадки. Кричать не получалось, полагаться на колдовство смысла не было. Растерянно глядя на лужу, Рада слушала гулкий стук капель о металл, а потом, стянув ботинок с левой ноги, с силой ударила им в ворота. Ещё раз, потом ещё. Низкий металлический гул был не слишком громким, но там, за воротами, должны были дежурить СОБы. Их задача — следить за тем, что снаружи, а снаружи теперь была Рада, так почему бы им не услышать? Но они не слышали, а сознание покинуло повязанную с нечистью раньше, чем она поняла, болит отчаяние или нет.
Потом Раде сказали, что её всё же услышали, она лишь не дождалась, пока дежурные пытались понять, что это такое приползло к их воротам. К счастью, осветив Раду прожектором, СОБы опознали в ней не просто человека, но и свою соседку, а потому ворота открыли, её пылающее жаром тело подобрали и унесли в дом. Теперь переохлаждённая, простуженная и истощённая Рада валялась в пустующей комнате мальчиков и наслаждалась теплом и бездельем.
Первое время, просыпаясь с рассветом, она всё ещё порывалась куда-то идти, но идти было некуда, и Рада спала целыми днями, иногда просыпаясь, чтобы выпить горький бабулин настой или ласкающий горло бульон.
Она не сказала родным, что с ней случилось. Глядя в полные тревоги глаза матери, Рада поняла, что не сможет разбить её сердце рассказом о Максе, не сможет вывалить правду о том, через что ей пришлось пройти по дороге домой.
— Макс оставил меня в поселении, я там немного пожила, но потом поняла, что мне там совсем не нравится, — слабым голосом проговорила она в ответ на расспросы. — Я решила вернуться, а там как раз мимо один охотник на вампиров проезжал, он меня и подвёз, правда, ему потом понадобилось срочно ехать и он высадил меня в паре дней пути, а там пошли дожди, ну и…
— И ты пошла? — хмуро спросил папа. — Целых два дня? Без снаряжения? В окружении нечисти и ещё чёрте каких тварей? Ты сама видела, на что твоя одежда похожа?
— Я повязана с нечистью, они меня не трогают.
— Ну-ну. Рад, что ты живая дошла.
Он крепко, до хруста в спине, обнял дочь, и, прихрамывая, ушёл вниз, а Рада осталась, думая, что же ей делать теперь.
Ей удалось скрыть от родных свою сумку. Однажды ночью, улучив удобный момент, Рада разобрала её, спрятав понадёжнее всё нужное и позаботившись об уничтожении прочего. Иногда, скучая, она доставала из-под матраса свой тощий блокнотик и перечитывала заметки. Здесь, в тепле и покое, они казались неуместными и наивными. Немого подумав, Рада пришла к выводу, что это она сама неуместна здесь.
Неделю спустя, когда затравленная бабулиными настоями болезнь окончательно отступила и Рада твёрдо встала на ноги, прогуливаясь по улицам поселения, она впервые обратила внимание на то, как изменилось это место в её глазах. Оно вдруг показалось слишком тесным и людным, стены давили, казалось, ещё сильнее, чем раньше. А ещё оно стало смертельно скучным. Бесцельно шатаясь по улицам, Рада не понимала, чем занимала свой досуг раньше.
Решив не оттягивать неизбежное, она тем же вечером вломилась к Дмитричу, и глава поселения перекрестился и чертыхнулся одновременно, едва только увидев представшую перед ним девушку.
— Что, пришла, Беляева? — спросил он хмуро.
— Пришла, — подтвердила Рада, отметив глубокую морщину, залёгшую между бровей старосты, и иглы настороженной предвзятости в его голосе. — Вы только не говорите «нет» сразу, послушайте сначала и подумайте, ладно?
Дмитрич тяжело откинулся на спинку своего кресла.
— Ну, говори.
