Я открыла глаза неожиданно для самой себя и жадно втянула воздух в схлопнувшиеся лёгкие. Мимо прокатилось отломанное колесо кареты и припечаталось о искорёженный пенёк. Пыль заодно с тучками тумана оседала на землю постепенно, словно неохотно приоткрывая завесу на окружающую обстановку. Что-то жужжало — назойливо, как заевшая пластинка граммофона. Я приподнялась на предплечьях — головокружение тут же повело куда-то в сторону и чуть не вернуло в лежачее положение. Холодная тишина наводила на не самые лучшие помыслы. Где-то на окраине звонко залаяла собака. Я села на колени, оттирая со лба пот и попутно осведомляясь об обстоятельствах. Карета лежала на боку — лишь одно из колёс продолжало безрезультатно вращаться, как в посмертных судорогах. Лошадей не было — дерево переломило дугу упряжи и отпустило их в свободный полёт. Я безрадостно пристукнула сапогом по земле. Больше всего досталось несчастному дереву: его ствол переломился на двое, а ветви разметались по округе. Признаков жизни не подавало нигде и ничто, что влекло нешуточные переживания за участь Джека: падение имело все шансы окончиться летальным исходом и дрожь пробивала от осознания, что это вполне могло случиться с ним.
Со стороны опрокинутого экипажа донёсся хриплый стон. Я подорвалась на месте, сразу взыграло немыслимое облегчение, но затеплившаяся было улыбка тут же сползла: из окошка, которое пустым проёмом смотрело в небо, показалась человеческая голова в съехавшем набок парике. Не отличающийся ни по каким параметрам мужчина в помятом синем камзоле огляделся и не без труда выбрался из кареты, после чего свалился на землю по другую сторону. После нескольких секунд возни его удаляющаяся в сторону чащобы макушка снова замаячила по ту сторону кареты.
Я опомнилась почти сразу, подскочила на ноги и бросилась за ним, попутно вытаскивая из чехла кинжал. Мужчина едва успел перейти мостовую и ступить на обочину, как я с грозным рыком «Стоять!», кинулась ему на спину. Тот повалился на землю, захрипел и попытался вывернуться, но почувствовав прикосновение клинка к широкой шее, благоразумно замер.
— Мистер Стивенс! — пропела я, склонившись над его ухом. — Будьте так любезны, не заставляйте меня обагрять кинжал вашей кровью — знаете, как потом его неприятно чистить?
Губернатор партизански отмалчивался, только лишь настороженно напрягся. Выглядел он, мягко говоря, не лучшим образом — весь потрёпанный, взбудораженный — но это вызвало отнюдь не жалость, а ещё большую неприязнь к нему: пока мы балансировали на крыше экипажа на самой грани, он отсиживался внутри, не имея особых рисков. Дело близилось к развязке, и отсутствие сопротивлений подтверждало это.
— Будьте так любезны, поднимитесь. Не пристало губернатору валяться на земле. — Я выпрямилась. Лезвие кинжала, глядящее в спину камзола, отражало блеск луны. Стивенс закряхтел, перевернулся и поднялся, снизу вверх глядя на меня. Я выпрямила осанку, чтобы казаться выше, а следовательно, внушительнее его. Губернатор оказался не толст ни тонок, ни низок ни высок, ни уродлив и не красав, ни стар, ни молод. В ночной тьме определить его возраст можно было лишь примерно: красок во внешности было мало, бледный подбородок порос свежей щетиной, а блёклые брови подрагивали над серо-зелёными глазами, вокруг которых образовывались неброские морщинки. Не моложе сорока, не старше пятидесяти.
— Тьфу! Дьяволица! — презрительно сплюнул он. — Что тебе нужно? Денег? Так получай и оставь меня в покое! — мне в лицо взмыл ворох бумажных ассигнаций, но я качнула головой, и хищно оскалилась, шагнув ближе. Под ногами зашелестели купюры, судьба которых волновала меньше всего. Губернатор не отступился и непроницаемый взгляд прошёлся по мне неприязненно, как по сбежавшей из хлева грязной свинье.
— Ваши деньги мне не нужны, — я качнула головой и приблизила кинжал к широкой мужской груди.
— Тогда что же? — последовал сиплый смешок. — Никак убить решила? И занять моё место? — губернатор расхохотался мне в лицо. Я подняла бровь, выжидательно замолчав.
— Закончили? — я послала ему красноречивый взгляд, когда приступ смеха оборвался. — Так вот слушайте. Вашей смерти мне не хочется. И вам, уверена, тоже. Так что ответьте лишь на один вопрос — и будете свободны как ветер, — я мельком глянула по сторонам и наклонилась ближе, стараясь вложить слова в самый разум: — Где ваш дневник?
— Дневник? — выплюнул Стивенс и дёрнул плечами, как бы покоробившись от услышанного. — Я не веду дневников. Никогда не понимал, зачем это нужно.
В повисшей тишине насмешливо ухнула сова. Луна сменила позицию на небе и от молчаливых пальм на землю пролегли смольные тени, напоминающие затаившихся чудовищ. Первичное удивление быстро уступило место насмешке: это была ложь — чистой воды и очень неумелая. Губернатор выкручивался как мог, говорил глупости, притворялся идиотом, лишь бы уберечь ценный предмет от вражеских загребущих ручонок. Откуда-то сзади донеслась усмешка и раздался столь знакомый, и, что таить, любимый голос:
