Тем временем Джек уже уложил драгоценную вещицу на тумбу перед штурвалом и, потерев руки, бережно, как нечто святое и непорочное, коснулся темной в разводах обложки. Пальцы его задержались, прежде чем раскрыть дневник, и, вероятно, причиной тому стало подобравшееся воспоминание о той, кто этот дневник составила. Подумать только, сквозь пятнадцать лет эта тетрадь стала связующим элементом между давно погибшей женщиной и когда-то любившим её мужчиной. Впрочем, я тотчас усмехнулась собственным мыслям: нельзя было представить ничего абсурднее, чем Воробей, печально вздыхающей об утраченной любви. Суровые реалии давным-давно отгородили его ото всех привязанностей и любая тоска, сожаление о чём-то (особенно, о любви), казались совершенной нелепицей.
Джек раскрыл дневник на первой же странице, и мы оба трепетно склонились над ним. В душе всё застыло в немой оторопи. Перелистнулось ещё несколько страниц; затем капитан и вовсе открыл книжицу на середине.
— И это всё?! — возмутилась я, наблюдая как капитан вертит во всевозможных плоскостях тетрадь с размазанными до невозможного чернилами. Джек придирчиво поднёс дневник к глазам, перевернул вверх ногами, затем отставил на расстояние вытянутой руки, пролистал несколько страниц и разочарованно потряс им, будто это могло помочь растёкшимся чернилам вновь собраться в чёткие слова.
— Вот зара-аза, — Джек провёл рукой по странице, отчего на его пальцах остались чернильные пятна, которые он тотчас обтёр о штаны.
Внутри меня вскипел котёл гнева — столько усилий! Столько усилий было вложено, чтобы заполучить эту пресловутую тетрадку — а результат ноль?! Непреодолимо захотелось подойти к фальшборту и смачно плюнуть в море: сейчас именно буйная стихия была виновата во всём. Причина такого состояния находки не заставляла гадать: когда мы с кэпом добирались вплавь до «Жемчужины» дурацкая вода размыла дневниковые записи, оставив лишь неразборчивые пятна, только местами сохранившие очертания букв и чертежей. Джек же не унимался: безуспешно вглядывался в пятна, крутил дневник как в стиральной машинке и бормотал под нос изощрённые проклятия.
Ощущение, словно кто-то неустанно стоит над нами и сверлит взглядом затылки, заставило оглянуться — но ровно в тот момент, когда упрекающее возмущение прозвучало над нашими ушами.
— Ну ты и гад…
В глазах Джека пролегло смятение. Пират медленно обернулся, сверкая молчаливым негодованием, отдававшим странным спокойствием, будто подобное высказывание в свой адрес слышит чуть ли ни каждый день. Кэп презрительно уставился на грозного, злобного Тимми, возвышающегося над нами. Серые глаза парусного мастера метали молнии, а кривой оскал нелепо выглядел на худющем вытянутом лице.
— Мне послышалось, или кто-то напрашивается на прогулку за борт? — Джек выпрямился и окинул пирата настолько презрительным, неприязненным взглядом, якобы от одного вида парусного мастера его тошнило.
— Ты пошёл на такое ради… этого? — Тим кивнул на застывший в руке Воробья дневник. Я в свою очередь воззрилась на Тимми с таким удивлением, что глаза на лоб полезли.
— Ты чего, Тим? — я встала между двумя пиратами, дивясь дерзости и непонятной злобе матроса. В ответ на это рука Тима попросту отстранила меня в сторону. Не сводя с Джека стального испепеляющего взгляда, парусный мастер прошипел сквозь стиснутые зубы, обращаясь ко мне:
— Этот мерзавец отправил тебя на такой риск ради какой-то книжонки.
Джек подавился усмешкой и указал на меня, как бы предоставляя право ответить. Я шумно выпустила воздух из лёгких, глядя разъярённому пирату в лицо.
— Тим, мне приятна твоя забота, но это был мой выбор. Я сама решила принять во всём участие.
— Но, вижу, толку это не дало, — строго подметил он, покосившись на дневник, в ответ на что Джек тотчас его захлопнул и отодвинул подальше от посторонних глаз, после чего шагнул ближе к дерзкому матросу и холодно процедил в лицо:
— Не нарывался бы ты, парень… Удел мятежников крайне неприятен, — и зашагал с капитанского мостика. Я последовала за ним, но руки осторожно коснулась тёплая ладонь Тима. Я обернулась и встретилась с заботливыми серыми глазами, которые сейчас казались очень тёмными и глубокими.
— Оксана…
— Всё хорошо, Тим, — я ободряюще улыбнулась, положив свою руку поверх его. Сомнение пролегло на тёмно-серой радужке, а тонкие губы недоверчиво и озабоченно сжались. — Правда, — заверила я, но, прежде чем уйти, остановилась у мостков и задержала на нём долгий взгляд. — И ещё, Тим… — пират вскинул голову и внимательно уставился на меня. Губы дрогнули в нерешительной улыбке. — Спасибо за поддержку. Правда, спасибо.
…В капитанскую каюту я завалилась без просьбы и предупреждения, на что Джек недоверчиво покосился в мою сторону, после чего всем его вниманием вновь завладел вышеупомянутый дневник Розы Киджеры.
— Как успехи? — я прикрыла дверь и прошествовала к столу, выглядывая из-за капитанского плеча.
— Могло быть и хуже, — резонно отозвался Джек, загибая в дневнике страничку, где на предварительно просушенной бумаге была подчёркнута, судя по всему, немаловажная строка.
