– Мы думаем, – это «мы» не дает покоя Мирону. Он – это «я», а его собеседник – это извечное «мы», – что надо штурмовать. Мы можем сделать это тихо.
– А если он погибнет? – Мирон схватился за стол. Он был близок к обмороку. – Ведь все выплывет наружу.
– Не погибнет, – усмехнулся голос. – А если погибнет, мы найдем способ забить эту новость гвоздями. Но тогда и тебя… – пауза дала понять, что именно «тебя».
Он представил себе картинку, на которой равнодушные люди в кевларовых жилетах и в шлемах с непрозрачными стеклами стоят у двери, прижавшись к стене. Они стоят настолько неподвижно и тихо, что может показаться в сумерках, что это и не люди вовсе, а просто сгустки тени. Мирон представил, как первый из них слышит бесшумную команду и поднимает руку в бронированной перчатке. И как сразу после этого замершая картина оживает, черные фигуры приходят в движение, втягиваясь, как одно целое, с криками и стрельбой в сорванную выстрелами дробовика дверь. Как там, внутри, в полутьме, сквозь грохот выстрелов и дым шашек слышатся невнятные проклятья. Представил, как прикованный к батарее мальчик вжимается в нее, стараясь зажать от страха уши, кашляя от дыма…
Мирон, не обрывая разговора, выхватил старую «раскладушку», на секунду задумался и настучал двумя пальцами смс: «Подвесьте мальчика у окна, чтобы они видели».
– Ты слышишь? – окрикнули в наушнике.
– Да, да, слышу, но я уверен, что это неправильно, – он тянул время, растягивая слова.
– Почему?
Прожужжал ответ: «Что происходит?». Мирон что-то говорил в телефон, сам не понимая слов, и быстро нажимал клавиши: «Они будут штурмовать. Подвесьте прямо сейчас».
– Ты заговариваешься, устал, – пробурчали на проводе, – отдохни. Дальше мы сами.
Короткий гудок отбоя иглой пронзил слух через каплю наушника, и одновременно взбрыкнул смской телефон: «Сука ты».
Он осел на пол медленно, будто надувная кукла, в которой прорезали дыру. Руки дрожали, и он выронил телефон. Мирон потянулся к нему и поднял. «Сука ты», – безэмоционально светилось на экране. Он сидел, привалившись к стене и прижимая телефон к бедру, как что-то очень ценное. Взвизгнуло под ударом ветра стекло, и он вздрогнул. Еще немного и начнутся сумерки, и тогда счет пойдет уже на минуты. На столе завибрировал телефон, и Мирон нажал на кнопку наушника.
– Добрый вечер, – Господи, уже вечер! Голос мягкий, уверенный, тихий, но звучит очень отчетливо. – Как вы поживаете?
– Все хорошо, – Мирон вернулся к столу и сел в кресло, – мне писала ваша ассистентка…
– Я знаю, – нетерпеливо прервали в трубке. – Просто понимаете ли вы, как стоит вопрос? Что если не сегодня, то уже никогда? Что это действительно вопрос жизни и смерти сейчас. Не метафора, а в прямом смысле?
Он устало закрыл глаза. Мягкость тона не обманывала его – все и всегда об одном.
– Да, – и тут он не выдержал и вздохнул в трубку, – наверное.
– Наверное? – голос огрубел, но все еще не потерял своей чарующей, фальшивой ласки, – тогда я вынужден напомнить, что если не сегодня, то мальчик умрет. Понимаете? Я говорю «мальчик», но вы должны знать, что…
– Спасибо за заботу, – Мирон старался не сорваться, – спасибо, доктор.
Пауза. Пауза, которая должна была дать ему понять. На столе пошел юзом телефон. Он схватил его и прижал к уху.
– Они вывесили мальчика в окне, – голос потерял свой уверенный жир, – говноеды гребаные. За секунду до того, как первую гранату кинули! – он грязно выругался.
– Что теперь делать? Будете пробовать снова?
– Не будем. Там и так уже люди собрались. Скажи им, пусть снимут парня с окна, а то он там как Христос на Голгофе. Тогда вернемся в колею нормального разговора.
– А поконкретнее?
– Что ты хочешь услышать? Я сам уже весь извелся. Звони, говори, делай дело, у-ве-ще-вай, – по слогам произнесла трубка, – я попробую еще раз все решить. Займись делом, пока его из окна не выкинули.
Мирон схватил второй телефон и набрал номер. Не успел сказать и слова, там уже рыкнули.
– Пересрались? Вздернуть его повыше вам? – усмехнулся на другой линии голос. – Или просто голову в мешке выкинуть?
– Деньги отдадут, – Мирон не стал слушать про мальчика, это бы сейчас все испортило. Мозг начнет рисовать картины и подзуживать, отнимая силы. – Но никакой свободы твоим людям.
– Мы воюем не за деньги, – сказал собеседник. На заднем фоне слышалось какое-то сопение и возня.
Мирон, несмотря на правдоподобность тона, почувствовал, как дрогнула уверенность на той стороне. Как в монолитной броне из принципов и фанатичной преданности появилась трещинка сомнений. И он ударил в эту трещину, рискуя и боясь, что это был лишь миг слабости.
– Послушайте, – он попытался вложить в эти слова всю свою уверенность, – еще час и они ворвутся в дом. Вы же видите, что нет ни журналистов, ни камер? Зачем вам погибать просто так? Вокруг сейчас спецназ, полиция – вы просто погибнете. Не будет прямого эфира, не будет слов у камеры, не будет главной страницы Яндекса. Просто смерть и все, – Мирон замолчал, прислушиваясь.
