Я сидел на коленях деда и горько рыдал, обливая его широкую рубашку слезами и соплями. Я очень страдал. Старшие мальчики обижали меня в садике, а я не мог дать отпор. Я боялся, трусливо терпя обиды. Дедушка задумчиво играл с моими кудрявыми волосами и молчал. Это молчание трогало меня маленького до глубины души. Мне казалось, что дедушка просто готовит план убийства хулиганов и пока не хочет делиться со мной. Я стер с лица струйки горючих слез и спросил деда, что мы будем делать. Тот сверкнул лысиной и покачал многомудрой головой. Он сказал, что есть люди, которые бьют, а есть такие, которые терпят. Сказал, что и те и другие существуют. Он рассказывал о том, как овцы терпят стаи волков, а волки терпят псов-волкодавов. Говорил, что если я не могу ударить – что ж, значит, такой я человек, просто добрый. Он усмехнулся чему-то и сказал: «Говорят, сильные – добрые».
Я слушал ошалело – я ожидал костров мести, а не нотаций и притч. Он помолчал, потом утер мне слезы грубоватой кожей ладони и подмигнул. Я очень любил эти его подмигивания – после них всегда следовало что-то очень интересное, но в этот раз это было холостое подмигивание. Утром следующего дня в садик меня неожиданно вел именно дедушка, и я искренне верил, что он одумался, и сейчас прольется вражеская кровь. Но он шел молча, держал меня за руку и торопил, когда я увлекался происходящим вокруг. В садике он быстро помог мне раздеться и ушел. Как оплеванный я долго стоял в раздевалке и вдруг с недоумением обнаружил в кармане кофты длинную – с мой локоть – палку. Палка была тяжелой, гладкой и теплой. На одной из ее сторон была нарисована смешная овца, а на другой волчонок. Дедушка вернулся за мной ровно через полчаса – за это время я успел войти в группу, подумать как следует, подождать, когда все сели кушать, и под недоумевающие вопли воспитательницы вдавил ударами палки по затылкам в овсяную кашу двух своих отъявленных врагов.
Дедушка не слушал возмущенные вопли воспитательницы. Он переодел меня, улыбаясь, и мы пошли в мороженицу рядом. Это была награда – я это чувствовал. Мы не спеша ели мороженое, и дед сказал мне, что маме все это рассказывать не надо. Я согласно и заговорщически кивал. Мне очень понравилось бить по голове палкой своих врагов. Палку отобрали воспитатели, и я с надеждой спросил деда, будет ли новая. Я был весь перемазан пломбиром, и дед принялся вытирать меня салфеткой. Он сказал, что палку мне даст. Он пообещал мне, когда подрасту, подарить ножик. С остановившимся сердцем я спросил, когда это будет? Я представил себя тыкающим во врагов ножом и обомлел от восторга. Дед рассмеялся и мы медленно, гуляя, пошли домой. Дома я рассказал отцу и матери, как меня ругали за мою победу над врагами и как это несправедливо – отец давился в усы, мама судорожно схватила телефон…
Гроб дешевый и открытый. В темном помещении без надежды стоят родственники и ещё какие-то люди. Здесь же стою и я, не слышу их, не вижу. Я с ужасом смотрю внутрь гроба – там лежит мертвец. Я не вижу в ссохшемся, натянутом, загримированном лице моего деда. Я вдруг со страхом понял, что его больше нет – не со мной, что его нет нигде. Я не мог говорить, воздух застревал где-то в горле, сухим ядом садня во рту. Я бы закричал, выпустил это из себя, но не смог – и эта заскорузлая боль и обида вползли в меня и вышли спустя много лет, уродуя мне психику. Я скрипел зубами. Под монотонные прощания, под вой матери и глядя в остекленевшие глаза сестры и отца, я явственно ощущал, что здесь и сейчас все не кончится. Что моя затаившаяся тоска по деду здесь только начнется. Я слышал, как внутри катается радостный ком боли и только ждет, пока я дам слабину, пока я обмякну, чтобы начать рвать меня внутри на части. Тетка-распорядительница – современный Харон – сообщила, мельком глянув на часы, что прощание окончено, и гроб поехал куда-то в сторону. Зверским усилием воли я смог не прыгнуть на него, не пуская туда куда-то, где огонь пожрет остатки моего деда. В секундной тишине, рухнувшей в помещение, я замер, остекленев, и на ватных ногах пошел к выходу.
…дед молодой, еще с волосами вместо сверкающей загорелой лысины, придерживается за меня, сидя на корточках у ящика с ножами. Мы в моей квартире, за столом сидят его правнуки – Андрей и Пашка, мои сыновья. Дед улыбается, разглядывая мои ножи, слушая, как я, захлебываясь от счастья, показываю их ему, гордо рассказываю о каждом. Он знаток, он выщелкивает лезвия и трогает пальцем сталь. Внуки смотрят на него с восторгом. Он обнимает меня и поднимается, столь знакомым жестом ерошит волосы правнукам. Я суечусь, готовлю чай, а он смотрит сквозь густые, кустистые брови, ласково, почти нежно. Он говорит, чтоб я успокоился. Он говорит, что я слишком много суечусь. Он успокаивающе берет мою руку и прижимает к своему сердцу…
