Вскрикнув, я проснулся в совершенно мокрой от пота постели. Все лицо мое горело от слез. Я вышел в ванную, стирая с себя сон. Перед тем, как включить свет, я вошел в кухню. Там было пусто и холодно. Где секунду назад стоял мой дед – лишь пустой, бездушный паркет.
Комната была пуста. За исключением грубоватого офисного стола, явно принесенного откуда-то из другого места, комната была пуста. При этом, как ни странно, в ней еще сохранилось ощущение уюта, очень схожее с тем, когда вы только вылезли из под горячего душа. Кожа еще не потеряла тепло воды, но вот пройдет буквально пара секунд – и вам уже холодно. Вот эта пара секунд и сохранилась в комнате: ощущение, что совсем недавно тут, у огромного окна в пол, сидели и ужинали, смеясь. Наливали друг другу вино, глядя на раскинувшийся внизу калейдоскопом огней и светофоров город. Теплый запах этого призрачного уюта уже уходил отсюда, но все же оставалось ясно: людям было здесь хорошо. Порознь и вместе – им было хорошо.
Сейчас же в углах комнаты пыль, на стенах – следы от снятых полок и картин, чувствуется кислый запах пота грузчиков, но гораздо острее – почти осязаемое чувство тревоги и одиночества.
Высокого роста, коротко стриженный, он стоял у окна, закрыв глаза. Во всей его позе, в том, как он стоял, как постукивал пальцами по бедрам, как кусал нижнюю губу, уже красную от выступившей крови, сквозило отчаяние. На пустом столе аккуратно лежали несколько телефонов, холодно мерцал экран ноутбука. В абсолютной тишине комнаты мерзко и тонко вибрировало плохо пригнанное оконное стекло – звук раздражал, стоящему у окна Мирону как будто сверлили зубы. Он прижался лбом к стеклу, и вибрация исчезла. Показалось, как будто он нырнул с шумного пляжа в бассейн. Лицо его на миг расслабилось и показалось мягким, почти дружелюбным. Улеглись морщинки усталости вокруг закрытых глаз, перестали ходить желваки, он словно стал гораздо моложе.
Звук телефона выстрелом разорвал этот секундный покой: треньк-треньк-треньк! – настойчиво звучало в комнате. Он резко оглянулся на стол, но все телефоны молчали. Судорожно хлопая себя по карманам, он выхватил старенькую, допотопную «раскладушку». На экране, маленьком настолько, что сейчас это казалось издевательством, светился конвертик смс.
Мирон нажал кнопку, и высветился текст: «Сделай что-нибудь».
Невидящим взглядом он несколько секунд смотрел на экран, лицо его мгновенно осунулось, кожа натянулась, как у мертвеца. Последний раз глянув в окно, Мирон вернулся к столу, движением мышки вывел монитор из спящего режима. Окно нещадно завибрировало – никто больше не сдерживал бормашину ветра. «Серый город, серая погода, а люди черные», – подумал Мирон, вставляя в ухо наушник. На экране открыт чат телеграма, где в непрочитанных светился документ. Множество непонятных слов на немецком и приложенная фотография МРТ не давали ему никакой ясности, кроме той, что все, что сейчас происходит – это дурной сон. Он вспоминал уютный рокот врача, который так не соответствовал словам «порок сердца», «пересадка обязательна», «совсем ребенок», «генетика» и самое главное – «вы не виноваты, он же таким родился». В углу документа была подчеркнута от руки пятизначная сумма. Над суммой нарисован две черты, как знак равенства, и имя «Валера».
Эти две черты жирным карандашом с именем притягивали его взгляд, не давали ему собраться, сосредоточиться и «сделать что-нибудь» прямо сейчас. Усилием воли он оторвал свой примагниченный к двум яростным росчеркам взгляд, и в этот самый момент зазвонил один из телефонов. Мельком взглянув на номер, он нажал кнопку приема вызова, в наушнике раздался голос. Жирный и уверенный, словно вымазанный салом. Собеседник выхрюкивал из себя слова, смешивая буквы в грубую кашу.
– Не первый раз говорю тебе, Мирон, что нужно договориться. Дело на контроле у Самого. Пока говно не полилось по трубам, и можно все сделать тихо, надо делать. Понимаешь?
– Да, – Мирон выпрямился в неудобном кресле. – Но я не волшебник. Я делаю с ними все, что могу. Я даже не уверен пока, что он жив.
– Жив, – уверенно и негромко произнес голос, – наши люди подтверждают. Но все очень суетливо и очень не вовремя. Договаривайся быстрее, мы не можем ждать.
Мирон попытался еще что-то сказать, но разговор уже прервался. Швырнув телефон, он попытался встать, но завибрировал второй, и он схватил трубку, прижав ее к свободному от наушника уху. Капля пота, стекающая по виску, испачкала экран, но он лишь прижал его сильнее. Послышался грохот и крики. Мирон сжал зубы, молча ожидая. Еще один окрик на заднем плане, а затем раздался голос. Сильный, с едва уловимым акцентом – человек этот либо много лет жил в России, либо просто удивительно точно смог добавить гортанные, металлические нотки в свой голос. Он почти прорычал, рявкнул в телефон.
– Почему молчишь?
– Мне нужен еще час, – Мирон говорил просительно, очень мягко, почти умоляя.
