Всепонимающая Лялька принимала огонь на себя:
— Это я виновата, не успела, забыла…
В один дождливый октябрьский вечер Наталья Алексеевна отдыхала у себя, Лялька с Митей делали уроки, Римма с остервенением стирала в ванной и за шумом воды не услышала звонка. Потом до нее донеслись какие-то непонятные звуки, она выбежала в переднюю и увидела, что Митя, уткнувшись в шею военного, хрипло, по-мужски плачет, а тот, прижав его к себе, гладит стриженую Митькину голову и по лицу его тоже текут слезы.
Засунув выглянувшую Ляльку обратно в комнату, Римма плотно закрыла дверь — пусть побудут одни.
Через некоторое время заплаканный, но сияющий Митька вошел с отцом и сообщил очевидное:
— Мой батя вернулся. Познакомьтесь, Рисанна.
Новицкий молча — еще не справился с волнением — поцеловал руку Римме, поздоровался с Лялькой, начал было:
— Мне трудно выразить…
— И не надо, — перебила его Римма, — пожалуйста, ничего не выражайте.
— Рисанна, — серьезно сказал Митя, — расскажите бате все сами, я не могу. Понимаете, все, — подчеркнул он.
Римма привела Новицкого в кухню, они сели и закурили.
Новицкий — худой, смуглый, с темными Митиными глазами — курил папиросу за папиросой, молчал. Только когда Римма рассказала, как бабушка начала менять продукты на спиртное, прервал:
— Почему же он ни слова не написал мне?
— Жалел вас. И что бы вы могли сделать?
— У меня товарищи остались в городе — попросил, помогли бы.
— Он очень любит вас, гордится вами. Вероятно, считал, что какая-то тень ляжет и на вас.
Выслушав до конца, Новицкий убитым голосом сказал:
— Я понимал, в какой смертельной опасности находился мальчик, но такого представить себе не мог… — и, посмотрев на Римму, горячо заговорил: — Что мне сделать для вас? Какие слова найти?..
— Я уже просила вас ничего не говорить! — с досадой перебила Римма. — Не умею слушать такие слова, не знаю, что отвечать…
— Митя писал о постигшем вас горе, о вашей болезни, о болезни вашей матушки… Вы столько места занимали в его письмах, что я понял, как вы много для него значите.
— А о том, что я советую ему идти в Театральный, он писал? — спросила Римма, чтобы переменить тему.
— Да-а… — неуверенно ответил Новицкий. — Вы серьезно так считаете?
— Он, по-моему, талантливый мальчик, — увлеченно заговорила Римма, — Приходите на спектакль, сами увидите. И кроме того: если заброшенный, одичавший мальчишка сам в первый же день пришел ко мне — значит, его тянуло, значит, это призвание.
— Его мать была когда-то актрисой.
— Вот как? — удивилась Римма, вспоминая изящные жесты холеных рук.
— Из-за меня бросила театр. Я окончил Военно-медицинскую, направили в Мурманск, она поехала со мной. Там ее в театр почему-то не взяли. Она мне этого не простила. Нам давно следовало расстаться, из-за сына терпел, боялся, что она его заберет. Ждал, чтобы Мите двенадцать исполнилось, тогда он сам выбрал бы. А тут война…
Когда они вернулись в комнату, Наталья Алексеевна приветливо встретила Новицкого, начала расспрашивать, где он будет работать, где остановился?
Новицкий сказал, что назначен в военный госпиталь. Пока не приведет свою квартиру в порядок, будет жить у товарища по академии и, конечно, заберет Митю, который, наверно, их очень стесняет.
— Вот это неразумно, — строго возразила Наталья Алексеевна, — здесь у мальчика налаженный быт, определенный режим. Зачем ему кочевать с места на место?
— От нас ему и в школу, и в Дом пионеров близко, — вмешалась Лялька, — и уроки мы вместе делаем, и вообще…
Римма молчала, думая: «Вот и началось… Митя уходит от меня… Скоро приедет Скворцов…»
Месяца через полтора Митя переехал к отцу, но, к удивлению и радости Риммы, почти ничего не изменилось: он являлся каждый день. Часто возвращался с Риммой после занятий или приходил один. Раздавался длинный звонок, и на вопрос: «Кто там?» — неокрепший Митькин баритон отвечал: «Снип-снап-снурре, пурре-базелюрре!»
Римма ставила «Снежную королеву» Шварца, он играл Сказочника и этими словами начинал спектакль.
А в конце ноября пришло письмо от подполковника Скворцова. Он писал, что демобилизуется, сдает «хозяйство» и собирается домой. Что ехать ему долго, но уж сорок шестой год наверняка встретит с ними.
Прочитав письмо, Лялька разволновалась:
— Понимаешь, Риша, конечно, я рада, что папа возвращается, но… отвыкла от него, плохо помню… Как у нас получится? Из дому, от тебя уходить не хочу…
— Может быть, попросим папу: пусть оставит тебя у нас, пока не кончишь школу? — предложила Римма.
— Нельзя, он обидится, — вздохнув, ответила Лялька. — И кто о нем позаботится кроме меня? Нет, ничего тут не поделаешь… — со взрослой покорностью обстоятельствам заключила она.
В середине декабря, в воскресенье, Римма предложила Ляльке пойти к ней домой, чтобы хоть немного прибрать к приезду отца. Лялька побледнела, сжалась и тихо проговорила:
— Не могу… Я все помню таким, как тогда… Пусть папа сам. Ему легче, он ничего этого не видел…
Римма не стала настаивать, подумав: «Это как рана — немного зажила, и снова потревожить… Наверное, блокада останется в нас навсегда».
