— Дай поесть…
— Сейчас, сейчас, Боренька… — Римма поставила тарелку на стул, стоявший у изголовья, и присела на краешек кровати.
— По ложечке давайте, по маленькому кусочку, — шепнула Глаша и, зайдя за спинку кровати, немного приподняла Бориса вместе с подушкой.
Как он ел! Трудно передать это выражение жадности и наслаждения. Когда Римма его накормила, Глаша опустила подушку.
— Дай еще… Дай мне еще… — с надрывом умолял он.
— Больше нельзя, Борис Евгеньевич, — строго сказала Глаша, — теперь только через два часа. Потерпите.
У него не было сил настаивать, он покорно вытянулся и закрыл глаза.
— Идемте, — приказала Глаша, — он устал, будет спать.
С этого дня все мысли, душевные силы Риммы были направлены на Бориса: спасти его, во что бы то ни стало — спасти!
Она вставала в шесть утра, варила ему кашу или жарила оладьи из Шуриной муки, завертывала горячую кастрюльку в газеты, платки и, прихватив немного сахару, хлеба, бежала его кормить. Ее поражало, что он совсем не радовался ей, а только тянулся, как грудной ребенок к матери — источнику пищи.
Глаша осторожно увеличивала порции, и он стал постепенно оживать. Через несколько дней он встретил Римму словами:
— Дай очки, хочу на тебя посмотреть.
Она достала из-под подушки футляр с очками, помогла ему надеть. Он, придерживая их за дужки, долго разглядывал ее, вытянув тонкую, как у ребенка, шею, потом печально сказал:
— Тоже голодная… — и, не дав ей возразить, с беспокойством спросил: — Ты мне что-нибудь принесла?
Римма достала кастрюльку с ячневой кашей, заправленной хлопковым маслом, и приготовилась его кормить. Но он взял у нее ложку, сказав:
— Я сам, — набрал полную ложку каши и протянул ей. — Давай так: одну тебе, одну — мне.
— Спасибо, милый, я сыта, завтракала… — Какое счастье, что к нему возвращается человеческое…
А еще через несколько дней он дожидался Римму на площадке. Халат висел на нем как на вешалке, шея грозила переломиться под тяжестью головы, но в глазах уже появился знакомый иронично-ласковый блеск.
— Посмотри, какого богатыря выкормила, — он попытался выпятить грудь. — Правда, богатырь пока больше напоминает одра. А теперь рассказывай, разбойница, кого ты грабишь?
Узнав про ее обменные операции с Шуркой, он усмехнулся:
— Не люблю формулу: «А что я тебе говорил?», но не могу от нее удержаться. Наверно, обдирает тебя твоя подопечная как липку? — и, став серьезным, строго спросил: — Ты уверена, что продукты у нее не краденые?
В этом Римма была убеждена: Шурка не работает — следовательно, красть ей негде.
Шурка теперь приходила регулярно. Она приносила в сумке продукты и уносила мягкие вещи. Мебель еще продолжала стоять. Торговалась она истошно:
— Ну что мишка твой? И волос из его лезет, и пылище в ём! Кроме меня никто не возьмет.
Римме нечего было возразить. Кому сейчас нужны белые медведи?
— Дам за мишку… кило ячневой, кило гороха, он знаешь какой сытный?
— Опомнись, Шура! Это же ковер на всю комнату… Редкая вещь…
— И грамма не прибавлю. Ты бери, бери, пока не передумала.
Римма молчала — положение было безвыходное.
Продукты расходились с ужасающей быстротой. Готовя кашу для Бориса, она не могла не положить блюдечко маме, та, в свою очередь, заставляла есть Римму:
— Если ты свалишься, мы все погибнем. Подумай о нас.
Уходя, Наталья Алексеевна робко спрашивала:
— А Ляле ты ничего не пошлешь? Хорошо бы ей немножко чего-нибудь… Очень слабенькая…
Разумеется, Римма заворачивала несколько оладий. Приходилось больше готовить, чтобы хватило всем.
Вещи таяли. Шурка, поняв ее беспомощность, наглела и давала все меньше и меньше. Римма ломала голову, стараясь найти способ укротить ее. И однажды сообразила: «Мне продавать некому, но и ей купить негде, а она уже вошла во вкус». И попробовала рискнуть. Когда Шурка в очередной приход предложила за старинные гобеленовые портьеры, на которых были вытканы охотничьи сюжеты, полкило хлеба и кило ячневой, Римма твердо сказала: «Нет!»
— Как это — нет? — удивилась Шурка.
— Не продам. Мало даешь.
— Да кому нужны твои шторы? — закричала она и привычно добавила: — Кроме меня никто не возьмет.
Римма сделала загадочное лицо и молча пожала плечами.
— Есть у тебя кто? — забеспокоилась Шурка.
Римма с непроницаемым видом молчала.
— Давай говори свою цену! — понизила она тон.
Это было самое трудное. Римма собралась с духом и, поражаясь собственной наглости, выговорила:
— Полкило шпика и килограмм манной.
— Да ты что! — закричала Шурка. — Очумела?! За всю спальную…
— Как хочешь, — прервала Римма и, показывая, что разговор окончен, начала складывать что-то ненужное в свой чемоданчик.
Шурка схватила сумку с продуктами и выскочила в коридор, громко хлопнув дверью.
Римма обмерла. Что она натворила! Бежать скорей, вернуть? Но тогда она совсем окажется в ее власти…
Шурка вернулась сама. Встав в дверях, она мрачно сказала:
— Говори, сколько? Как отдать!
— Ты уже слышала, — Римма поняла, что победила.
— Ты по деньгам считай, — убедительно заговорила Шурка. — За всю спальную взяла…
— Спальню ты почти даром получила, — прервала Римма. — Считай, что тут добавка за нее.
