Шурка задумалась, что-то соображая, подсчитывая, потом широко улыбнулась и махнула рукой:
— Ладно уж! Где наша не пропадала! Вечером принесу. — И, оглядев Римму, уважительно проговорила: — Смотри, какая деловая стала.
Когда Римма принесла мужу несколько тонких ломтиков шпика, он изумился:
— Чудеса! Ты, оказывается, колдунья. Сознавайся, из чего ты его сотворила?
— Из портьеры, — ответила она с гордостью и рассказала про сражение с Шуркой.
— Ах ты, стойкий оловянный солдатик, — грустно сказал Борис, — какой мерзостью тебе приходится заниматься из-за меня.
— Что делать, Боренька? Другого не придумаешь…
— Знаешь что, — сказал он, помолчав, — гони ее. Я уже выкарабкался. Ты меня вытащила, — уточнил он. — Больше мне ничего не носи. А вы с мамой продержались самое трудное время, сейчас станет легче.
— Нет, нет! — испугалась Римма. — Ты еще не окреп, мама плохо ходит… Лялю надо поддержать… Пока нельзя.
— Верный ты мой дружок, — обнял ее Борис… — и задумчиво прибавил: — Никогда не думал, что в тебе такой запас… прочности.
Последние дни пребывания Бориса в госпитале были почти счастливыми. Он стал прежним. Новое в нем было — открытое проявление любви к ней.
Когда Римма не очень поздно возвращалась после концертов, она бежала в госпиталь. Там ее уже знали и пускали в любое время. Борис ждал ее на площадке. Услышав ее шаги, он торопился навстречу.
— Устала, моя маленькая? Замерзла? — говорил он с пронзительной нежностью, обнимая ее, стараясь согреть.
Они шли наверх в комнатку Глаши, которая жила при госпитале. Тесно усевшись втроем, они ужинали. Борис берег свой ужин до прихода жены, она привозила с фронта кусочек хлеба или конфетку, Глаша выставляла свой рацион, и они всем делились по-братски.
Потом Борис сворачивал толстую «козью ножку», прикуривал от коптилки, и они по очереди дымили «трубкой мира».
«Островок счастья» — называл он Глашину комнату.
Глаша подружилась с Риммой, перешла на «ты», только Бориса продолжала звать по имени-отчеству. Глаша была одинока: родители эвакуировались, брат воевал, подруги-однокурсницы разлетелись по госпиталям и медсанбатам. Она смотрела на своих новых друзей с тихой грустью — любовь еще не согрела ее жизнь.
Разговаривали они до поздней ночи. О войне: наверное, это последняя война в истории человечества — должно же неразумное человечество чему-то научиться… О жизни, которая наступит после победы, — прекрасной, удивительной… Все пошлое, подлое, грязное сгорит в войне. О себе — какими они станут? К чему будут стремиться? Не говорили только о смерти…
Накануне выписки Бориса тема смерти возникла.
— Завтра буду требовать, чтобы направили в строевую часть, — твердо сказал он.
— Не настаивай, пожалуйста, — просила Римма, — пусть врачи сами решат.
— Воевать надо. Гнать их! — серьезно ответил он.
Римма вспомнила, что уже слышала эти слова и похожую интонацию.
— Понимаешь, дружок, — продолжал он, поняв ее страх за него, — смерть неизбежна. Мы все когда-нибудь умрем. Разумеется, хотелось бы попозже. Но смерть в бою достойнее, осмысленнее и, если хочешь, легче. Смерть от голода — унизительна, бессмысленна, страшна. Она сначала убивает сознание, душу, превращает человека в животное и только потом убивает тело. Говорю не с чужих слов. Какая изощренная жестокость — убивать людей голодом.
Борис добился своего — медкомиссия направила его в строй.
Он снова не позволил Римме проводить его.
— Расставаться надо сразу. Постепенное расставание мучительней, — объяснил он.
Они простились у ворот госпиталя. Римма плакала, уткнувшись в его пахнущую карболкой шинель. Он обнял ее и с проникающей в сердце нежностью сказал:
— Не плачь, моя родная, моя маленькая, ты же у меня молодчина. Мы еще с тобой заживем! — Потом оторвал от себя, повернул спиной и, слегка подтолкнув, приказал: — Иди и не оборачивайся.
Римма пошла, ничего не видя слепыми от слез глазами. Прежде чем свернуть за угол, не выдержала и обернулась — Борис стоял на том же месте, смотрел ей вслед. Она рванулась к нему, но он, погрозив кулаком, круто повернулся и быстро ушел.
Вечером, как обычно, позвонила Шурка, Ее не было уже дня три, и она рвалась прийти.
— Нет, Шура, не приходи, — с облегчением сказала Римма. — С торговлей кончено. Боря ушел, а мы уж как-нибудь…
Помолчав, Шурка жалобно попросила:
— Не гони. Кто у меня есть кроме тебя?
Римме стало жаль ее: плохо же ей живется, если она для нее единственный близкий человек.
— Если захочешь навестить — пожалуйста, — без энтузиазма пригласила Римма, — но торг окончен.
— Я забегу. Днями забегу, — обрадовалась Шурка.
Вернувшаяся Наталья Алексеевна, посмотрев на дочь, сказала:
— Так! Все ясно. Проводила мужа — и нос на квинту? Не хандри. Еще неизвестно, где опаснее. — И справилась: — Ты сейчас можешь соображать?
— А что случилось?
— Лялю завтра выписываем. Она практически здорова, дольше держать не могу. Что ты с ней будешь делать?
— Возьму к нам.
— Я тоже так думала, — неуверенно проговорила Наталья Алексеевна. — Но ты понимаешь, какую ответственность берешь на себя? Ее нужно учить, воспитывать…
