Здесь слишком хорошо. Неправдоподобно. Простая комната его не смутила, гостиные Арафинвионов тоже, но здесь, в зале под куполом, посреди чистоты и тишины, когда вокруг светлый мрамор и чистейший белый известняк, где дробятся на воде лучи феаноровых ламп… где стоит запах солей, трав и бальзамов… неправдоподобно теплая и гладкая поверхность под ладонями…
— Тебе плохо!
— Мне хорошо. Уйдите.
— Морьо…
У него свело челюсти, он плеснул воды в лицо – пусть бежит много капель.
— Уй… дите.
— Одежду тебе оставим за дверью. Все для мытья – на полках позади, — один из близнецов уводил прочь второго, и Морьо был не в силах разобрать, кто есть кто. И обернуться тоже не в силах. Его трясло все сильнее, дрожь разбегалась по воде.
Слишком хорошо. Слишком тепло. Все – слишком.
Лег в воде, откинув голову на край чаши – голова удобно легла в выемку, не иначе, так и задумали… старался дышать глубоко и ровно, но все равно по щекам текло. Свет показался избыточно ярким, камень свода – ослепительно белым.
Закрыл глаза. Вспомнил убранство купальни, скупое, спокойное, ее красота – в пропорциях свода, в гармоничной форме, в равномерном свете.
Озноб не отпускал. Темные пятна плыли под веками. Вдруг, одолев и тепло, и свет, настигло то чувство, с которым он уже не раз просыпался — что в пути через Дортонион, что в гостях: слишком хорошо, чтобы быть правдой. Сон, видение, память, сейчас он откроет глаза – останется лишь камень, темнота, давящие потолки, не будет ничего, кроме грязи подземелий, кроме Ангамандо. Просто где-то пробился теплый подземный источник…
Ударил кулаком по воде, открыл глаза, рывком сел. Свет резанул больно, выбил слезы.
Сколько еще это будет продолжаться?!
Он провел рукой по краю каменной чаши, по резному пояску. Через силу прислушался к камню. Его касались руки эльдар и ничьи другие, его резали с радостью, свободно, для того, кого любили. Он здесь, не в подземельях. Лишь в основании замка.
Настоящее – тут.
Где тепло.
Журчание воды в желобках.
Свет.
Мокрая ткань штанов, которые так и не снял.
Каменный уступ в воде, на котором он сидит.
…равномерно дыша, чтобы утишить, наконец, эту дрожь и этот холод внутри, где все скручено, словно зажато в кулак, и ждет удара, подвоха, нападения…
Близящийся цокот когтей по камню словно решил подтвердить эти глупейшие ожидания, и Морьо настороженно приподнялся в воде – только чтобы увидеть, как дверь с легким скрипом отворяется и внутрь вваливается огромный пес.
Встряхивается – и, сделав прыжок, рушится в воду с громким плеском, заглушающим возмущенный вопль. Волна почти выкинула Морьо наружу, он с размаху плюхнулся на край чаши, ушибив худой зад о камень. Вода разбежалась по полу, покрыв его сплошным тонким слоем, зажурчала в нескольких стоках разом. Звонко запела струя воды из наполняющего желобка, падая теперь с высоты в несколько ладоней.
— Гадкая ты псина! — от души сказал Морьо, потирая отбитое место. И засмеялся. Мысли о темноте и подземельях разбежались по дальним углам, отступая перед бесхитростным ушибом и перед бесспорным и несомненным Хуаном, весившим сейчас, наверное, раза в три больше него самого.
Хуан только фыркнул.
Встав и встряхнувшись сам не хуже собаки, Морьо поинтересовался, наконец, полкой, где стояли в ряд горшочки и подставки с мылом разной твердости. Утащил тот, из которого пахло пряными травами. Содрал с себя мокрую тряпку, спрыгнул в каменную чашу – и вытряхнул почти весь горшок на собаку. Теперь можно было запустить обе руки в мыльную шерсть и долго чесать пса от холки до крестца, чтобы Хуан фыркал от удовольствия и вываливал язык прямо в воду, а потом чихал от мыльного вкуса.
Когда-то они с Турко так мыли собаку в фонтане после охоты, перед тем, как зайти в дом…
Он плеснул в пса водой несколько раз, потом Хуан со вздохом ткнулся в него лобастой головой. Зарывшись лицом и руками в его мокрую шерсть, Морьо вдохнул запах пса, трав, тепла – и тихо завыл.
Отпустило его нескоро, вода в чаше изрядно прибыла. Когда он выпрямился, тяжело дыша, Хуан облизал ему ухо, как обычный пес. Морьо был теперь весь в мокрой шерсти.
Он выгреб остаток мыла из горшочка, вымылся сам возле текущей из желоба струи воды. Хуан выбрался наружу, от души встряхнувшись, растянулся на теплом камне. Морьо тоже вышел из воды, присел рядом.
— Это ведь ты увел Тьелпе? — спросил вдруг у пса Морьо неожиданно для себя самого.
Хуан вздрогнул — и поднял на него чудовищно тоскливые глаза.
— Потому что никак не мог спасти хозяина… — шепотом сказал Морьо, снова запуская пальцы в мокрую собачью шерсть. — И я не смог. И никто. Он рвался вперёд. Ты только умер бы рядом с ним. Как Курво. И Тьелпе бы тоже… Теперь тебе стыдно. И мне.
Мокрый нос ткнулся ему в щеку.
— Но ты спас мальчишку, а я… Я просто злой дурак.
Вздох и тонкий недовольный звук.
— Что, не согласен?
— Иууууу.
— Я не смог ничего сам, Хуан. Я гожусь лишь убивать орков и гауров, все остальное за меня делали другие. Ещё камень рубил неплохо, особенно когда обрушение готовили.
…Хуан посмотрел так, словно силился сказать — «дурак ты».
— Вот я и говорю — дурак…
