«Неужели за мной? — с нескрываемой тревогой подумал он. — Что они мне предъявят? Наверняка, будут бить, они по-другому работать не могут».
Глазок в двери закрылся, и сердце бывшего маршала сжалось от предчувствия беды. За дверью раздались шаги.
— Дзинь, дзинь, — пели металлические подковки на сапогах надзирателя. Звон становился все тише и тише.
«Пронесло! Бог помиловал», — с облегчением подумал он и глубоко вздохнул. Впервые за последние годы он почему-то вспомнил Бога.
Вся предыдущая ночь прошла в бесконечных допросах. Следователи государственной безопасности менялись через каждые два часа, и каждый из них начинал допрос с заученных до автоматизма слов.
— Фамилия, имя, отчество…
Он сидел на табурете, который стоял посреди небольшого по размерам кабинета. Табурет был достаточно высоким и ноги Григория Ивановича не доставали до пола. Яркий свет настольной лампы бил в глаза и поэтому он плохо видел следователя, который задавал ему вопросы. Лишь по сменяющимся тембрам голосов, он понимал, что перед ним сидит новый следователь. Болели затекшие ноги, которые он вскоре перестал чувствовать.
— Скажи, кто еще входил в состав вашей антисоветской группы?
— Какой группы, гражданин следователь? Я не понимаю, о чем идет речь? Я всегда был верен партии, родине и Сталину, — шевеля разбитыми в кровь губами, с трудом отвечал Кулик. — Я не понимаю ваших вопросов…
— Ты все понимаешь, гад. Не заставляй нас принимать к себе силовые методы допроса.
— Что это значит? Бить будете? Вы и так бьете…
Сильный удар справа снес его с табурета. Кулик словно пушинка пролетел метра три, прежде чем рухнуть на цементный пол кабинета. В кабинете повисла тишина. Он с трудом поднялся с пола и плюнул на пол кровь из разбитой губы.
— Не плюйся, а то языком будешь здесь все слизывать, ты меня понял генерал, — произнес следователь. — Напрасно молчишь. Твои друзья: Гордов и Рыбальченко уже давно во всем признались. А самое главное, они говорят, что именно ты Григорий Иванович втянул их в антисоветскую группу. Ты знаешь, что тебе за это грозит? Вижу, что догадываешься. Хватит на полу валяться, поднимайся, будем снова говорить…
Кулик с трудом оторвал свое тело от пола и, шатаясь, словно пьяный, снова взобрался на табурет. Неожиданно дверь в кабинет открылась, и в него вошел мужчина. Кулик сразу признал в нем того, кто приехал за ним с постановлением на арест. Следователь вскочил с места и вытянулся перед ним в струнку.
— Продолжайте допрос. Я посижу, послушаю, — произнес мужчина в штатском.
— Ну, что отвечать будем или будем продолжать играть в молчанку? — с угрозой в голосе спросил Кулика следователь и посмотрел на начальника.
— Я не понимаю, о чем вы меня здесь спрашиваете. Я с 1917 года боролся за Советскую власть. Передайте товарищу Сталину, что я никогда не был против власти рабочих и крестьян.
— Бегу и падаю, — с усмешкой ответил следователь. — Все вы зажравшиеся генералы, недовольны властью и в частности товарищем Сталиным.
— Причем здесь генералы? Вы меня спросили, я вам ответил.
— Я смотрю, ты забыл, где находишься. Сюда ворота широко открыты, а вот для того чтобы выйти, слишком узкая щель и не каждый из таких людей, как ты сможет в нее протиснуться. Ты понимаешь, о чем я говорю. Признайтесь в организации антисоветского заговора, и суд непременно учтет твою лояльность к власти.
Кулик усмехнулся и посмотрел в сторону Костина. Однако новый удар и он, словно, мешок с картошкой, падает с табурета. Александр заметил, как на хромовый сапог следователя шлепнулась большая капля крови из разбитого носа. Младший лейтенант усмехнулся и вытер носок сапога об одежду бывшего маршала. Арестованный поднялся с пола и ненавистью посмотрел на своего мучителя. Развернувшись, следователь снова сел за стол.
— Говоришь, что не понимаете, о чем я говорю? Тогда послушай, — произнес следователь и нажал на кнопку магнитофона.
Из динамика сначала раздался какой-то скрип, шорох, а затем он услышал свой голос.
«Как так? — подумал Кулик, вслушиваясь в голоса. — Где это? Неужели они записывали все наши разговоры?»
Теперь он понял, почему оказался здесь в застенках Лубянки. Прошло несколько минут. Динамик снова издал какой-то непонятный звук и замолк. В кабинете повисла тишина.
— Что скажешь теперь, Григорий Иванович? — спросил его следователь. — Думаю, что одного этого разговора будет вполне достаточно, чтобы осудить тебя за антисоветскую пропаганду. Чем же не устроил лично тебя товарищ Сталин и другие члены ЦК?
Кулик молчал. Он был просто потрясен услышанной записью.
Александр вошел в кабинет и сел за стол. Перед глазами Костина стаяло лицо бывшего маршала: разбитые в кровь губы и нос, рассеченная бровь. Он встал из-за стола и подошел к окну, за которым шел дождь. Крупные капли дождя монотонно стучали о стекло, разбивались о поверхность и обессилено скатывались на карниз окна.
«Неужели этот человек, которому Сталин не раз дарил возможность жить, создал антисоветскую группу?» — размышлял Костин.
