– Тимур. Я очень рада, что вы дозвонились до нас, – шустро сориентировалась телеведущая, доказывая свой профессионализм. – У меня к вам предложение. Приходите завтра со своей девушкой на нашу программу.
– С удовольствием, – раздался голос Тимура. – Надеюсь, Рина не откажется от такого приглашения.
Ведущая предвкушающе потирала руки, получив сенсационную возможность поднять рейтинги программы независимо от результата встречи. Любой скандал собирает толпу у экранов, а здесь… Либо найденная наследница Лемохова, возвращающаяся в лоно семьи, либо шарлатанка, позарившаяся на лёгкие деньги.
Артур же занервничал по-настоящему. Он еле сдержал лицо, услышав такую опасную новость, еле дошёл ровным шагом до машины, еле вырулил со стоянки, а потом закричал и забил кулаком по рулю. Волков, кажется, слышал, как громко утекали деньги из его рук, смеясь над всеми его стараниями. Сука! Нахуя она вылезла?!
Стас тоже не находил себе место, порушив половину гостиной в труху. Прислуга зашкерилась по дальним углам дома, трясясь от панического страха опробовать на себе гнев хозяев. Они знали о нездоровых развлечениях Волковых и за хорошую оплату держали языки за зубами. Только нет таких денег, за которые согласишься испытать садистские наклонности на своей шкуре.
А троица мстителей отмечала громкий выход на сцену, разлив по хрустальным бокалам свежевыжатый апельсиновый сок. От Карины не укрылось состояние Артура, как бы он ни старался казаться невозмутимым. Дёргающийся глаз и испарина под носом говорили о многом. Волков испугался, а напуганный клиент перестаёт мыслить трезво и начинает делать ошибки.
Глава 29
Я всё больше загоняюсь, а правильно ли мы поступаем? Стоит ли вспоминать, возвращаться, всплывать из устаканившегося мира? Может, стоило прислушаться к Тимуру, нанять спеца и тихо прикопать обидчиков, не поднимая шумихи? Или действовать по плану Романа Тухманова, вступить в права наследия, доказав свою личность и отстранив Волковых, постаравшись упечь их за решётку? Скандал, шумиха, но всё по закону.
С такими мыслями я стою в темноте у окна, мутно подсвеченного фонарями снизу. Роман ушёл, Тим спустился с ним, чтобы решить оставшиеся вопросы перед завтрашним спектаклем, а я, обняв себя руками за плечи, плыву по зыбким облакам в то прошлое, в котором мне десять лет, в котором отец в последний раз кладёт мне подарок под ёлку, в котором мама суетится перед зеркалом, мучаясь с выбором помады, а я, спрятавшись за дверной косяк, рассматриваю нового папиного помощника, широко и открыто улыбающегося гостям.
– Возвращайся ко мне, – шепчет Тим, обхватывая в кольцо рук под грудью и втираясь всем телом.
Он всё ещё ждёт от меня отклика, чтобы двинуться дальше в познавании друг друга. Иногда мне кажется, что я готова открыться, сдаться, почувствовать себя слабой женщиной, а временами что-то блокирует внутреннее я, не позволяя пошевелиться, ответить, впустить, доверить своё тело и свою жизнь.
Мы стоим, покачиваясь в молчаливом мотиве, не сводя глаз с прозрачного отражения в окне, и меня накрывает паникой от наступления завтрашнего дня, когда повернуть назад уже будет невозможно. В этот момент я тянусь к Тиму, свято уверовав, что только его близость может укрыть меня от любых невзгод. Панцирь со звоном осыпается, болезненно царапая острыми краями беззащитную кожу, но на смену его тут же приходят горячие ладони, заглаживающие живительным жаром мелкие трещинки и порезы. Тим как будто чувствует всё, что со мной происходит, прижимая сильнее и обволакивая своей защитой.
Я сдаюсь, делаю первый шаг, откликаюсь дрожащим стоном и выгибаюсь в его объятиях. Не знаю, как далеко зайду этой ночью, но необходимость почувствовать ласку, обжечься страстью, закрыть глаза и упасть, расправив крылья, сильнее страха, вросшегося вусмерть в сердечную мышцу.
Тим не даёт больше думать, отступить назад, лишает возможности принятия решений, подхватывает на руки и несёт в спальню. Он нетерпеливо сдирает с меня одежду, сбрасывает свою и толкает на кровать, прожигая голодным взглядом. Та же мутная темнота, разбавленная слабыми проплешинами света ночного города, подсвечивает тенями его мускулистое тело. Сложён, как бог, и это божество жадно пожирает мерцающую белизной кожу, болезненно контрастирующую с чёрным бельём. С трудом сдерживаемое дыхание с треском прорывает лёгкие, обрушиваясь рваными хрипами на мои губы. Поцелуй далёк от нежности, но, оказывается, что это та жёсткость, которая сносит все сомнения, не давая опомниться и передумать. Отвечаю так же жадно, со стоном сталкиваюсь зубами, пропускаю через себя колющиеся разряды, глотаю наше драное дыхание.
Его пальцы во мне, и уже смелее, чем прежде, с каждым рывком подталкивают меня к обрыву. Вместе с тяжестью, осевшей в животе, между лопатками расправляются крылья, готовясь раскрыться в момент неминуемого падения.