— Да, оценили!.. Мы три года пробыли в Париже, и я до сих пор не понимаю, как мы выжили. Не то чтобы Рихард не пытался что-то заработать. Никто не хотел посмотреть его оперу, поэтому он писал песни, делал аранжировки для музыкальных издателей, даже дал несколько уроков. Но нам всегда не хватало еды. Вдруг всё стало замечательно. Директор театра де ли Ренессанс, его имя месье Жоли, взял оперу мужа. Даже дал ему аванс. Это Рихарду нужно было больше всего! Он мог купить новую одежду, новую мебель, всё новое. Мы должны были переехать в прекрасную новую квартиру, так чтобы все поразились. А затем знаете что случилось?
Она снова взглянула на Феликса.
— Театр закрылся в тот самый день, когда мы переехали в эту прекрасную новую квартиру.
Она сделала паузу, чтобы дать время Феликсу прочувствовать всю горькую иронию этого совпадения. Затем с тем же булькающим звуком снова склонилась над картошкой.
— В общем, после этого я не понимаю, как мы не умерли с голоду. Единственные люди, которых мы видели, был домовладелец или сборщики налогов. Моё сердце замирало каждый раз, когда звонил колокольчик. Бедный Рихард, он делал всё, что мог. Даже пытался работать хористом в одном из этих маленьких местных театриков, которые есть в Париже. Он даже отрастил бороду, чтобы скрыться от своих кредиторов, но они поймали его и упрятали в тюрьму за долги. Чтобы показать вам, насколько плохи у нас были дела... У нас была собака, большой ньюфаундленд, которого Рихард безумно любил. Так вот, он ушёл от нас. А когда уходит собака, — позвольте мне сказать вам, — значит, дела совсем плохи.
Феликс сочувственно кивнул, но Минна не видела этого. Несколько минут она чистила картошку, и её тонкий профиль неясным силуэтом вырисовывался в наползающих сумерках.
— Тем не менее он закончил свою оперу «Риенци». Не спрашивайте меня как. Естественно, в Париже никто не пожелал даже взглянуть на неё. Поэтому он решил перебраться сюда. Мне эта мысль понравилась, потому что это мой родной город. Мой отец был механик и имел лавочку в двух кварталах отсюда. Итак, мы приехали сюда, и всё шло просто отлично. «Риенци» поставили в оперном доме, и она имела большой успех, хотя декорации во время спектакля всё время падали. Опера шла шесть часов, но публике понравилась. И ко всему, Рихарду дали место помощника муздиректора с жалованьем двенадцать сотен талеров в год.
Она произнесла эту цифру тоном крайнего изумления, словно не могла поверить, что такая сумма когда-то была ей доступна.
— Другой человек был бы счастлив, не так ли? Но вы не знаете Рихарда... Он сразу начал швырять деньги направо и налево, как банкир. То же самое, что было в Париже, — новая одежда, новая мебель, новое всё. Купил себе стёганый шёлковый халат! Затем ему взбрело в голову сделать литографию всей «Риенци», а заодно и «Тангейзера», которого он только что закончил. Он говорил мне о деньгах, которые собирается получить, и о том, как каждый оперный театр будет ставить его оперы, и я уже видела, что мы живём во дворце, таком же роскошном, как тот, в котором живёт король. Ну так вот, ставят «Тангейзера», и он никому особенно не нравится. Никто также не покупает его прекрасные партитуры. Вскоре деньги улетучиваются, и мы вынуждены продать мебель и даже шёлковый халат. Но вы знаете, сколько получаешь, когда стараешься продать не новые вещи, и скоро у нас становится больше долгов, чем у собаки блох.
Она глубоко вздохнула — не от досады, а от безнадёжности.
— И вот мы здесь. У нас за целый месяц не было ни кусочка мяса. У меня нет денег на свечи. За квартиру уже три месяца не плачено. И знаете, что он делает?
Фрау Вагнер посмотрела на Феликса с грустной улыбкой.
— Он занимается политикой! Да, он собирается начать революцию и думает, что революция обогатит его. Он займёт пост герра фон Виерлинга и будет ставить собственные оперы! — Некоторое время она молчала. Её лицо словно увяло от апатии. — Хотела бы я знать, чем это всё закончится, — прошептала она едва слышно, выглядывая из окна. — Но думаю, что меня уже не будет, чтобы увидеть.
— Надеюсь, что он примет моё предложение, — сказал Феликс, чтобы приободрить её. — Оно даст ему постоянную работу и позднее возможность дирижировать прекрасным оркестром.
Она обернулась:
— Любой другой с радостью ухватился бы за эту возможность, но он... я не знаю. Я живу с ним уже десять лет и всё ещё не знаю, что происходит в его голове. Я только хочу, чтобы он нашёл работу, чтобы мы могли заплатить за квартиру и регулярно питаться, как другие люди.
И снова между ними воцарилось молчание.
— Вы думаете, он скоро придёт? — спросил Феликс. — Боюсь, что мне надо вернуться в отель.
