— Не знаю, — вздохнула она с сомнением. — Он сказал, что придёт, но с ним вы никогда не можете быть ни в чём уверены. — Она смущённо поджала губы, затем с внезапной решимостью продолжала: — Другому я бы никогда не сообщила, но вижу, что вы не из полиции, а ему нужна работа. — Её голос перешёл в шёпот. — Он в маленькой таверне на этой улице. Вы пройдёте через задний двор и увидите зелёную дверь. Постучите, скажете пароль, и вас впустят.
Фрау Вагнер продолжала давать Феликсу инструкции, провожая его к двери.
— Дай-то Бог, чтобы он согласился на эту должность, — вздохнула она, когда Феликс уходил. — И пожалуйста, скажите ему, чтобы он шёл домой, ладно? Мне страшно сидеть целый день одной.
Мендельсону было не трудно найти место встречи конспираторов. Он толкнул заржавевшую железную дверь и оказался в узком грязном дворе. В центре стояла единственная голая липа с кучкой мокрых мёртвых листьев у основания. Он постучал в зелёную, побитую ветрами и исхлёстанную дождями дверь, назвал пароль и был пущен в жарко натопленную, прокуренную комнату. За столом сидело человек десять—двенадцать, их лица утопали в мягком янтарном сиянии от масляного фонаря, висевшего на гвозде на стене.
Феликс узнал Вагнера и подошёл к нему.
— Простите, что я пришёл сюда, — начал он с улыбкой, — но мне очень надо сказать вам несколько слов[116].
Через несколько минут конспираторы тайком выскользнули из таверны, и Феликс очутился один на один с удивлённым маленьким человеком. В ходе своей карьеры он видел множество людей искусства и был знаком с их тщеславием, чувствительностью, постоянными жалобами на глупую публику, которая не признает их шедевров, но никогда не встречался с такой язвительной ненавистью и колоссальным самомнением, как у Вагнера. Битый час он наблюдал за рычащим и кричащим гномом, который стучал кулаком по столу и заявлял, что он бессмертный гений и заставит весь мир признать его, даже если для этого потребуется революция. С жалостью слушал он безумные речи этого выдающегося, но озлобленного человека, который после многих лет лишений и неудач возлагал надежды на безрассудные и катастрофические прожекты. Феликс чувствовал, что этот эгоистичный и отчаявшийся художник, голодный, задавленный долгами агитатор не видел в революции ничего, кроме шанса навязать публике свои оперы, услышать овации, которые преследовали его в бессонные ночи, и заработать огромные деньги, чтобы удовлетворить своё стремление к хвастовству и самолюбованию[117].
Воспользовавшись паузой в словесном потоке Вагнера, Феликс быстро оттолкнул свой стул и поднялся.
— Я понимаю причины, по которым вы отказываетесь от банальной работы, которую я пришёл вам предложить, и, пожалуйста, примите мою благодарность за столь интересный разговор. К вашим услугам.
Вагнер остался сидеть, чтобы скрыть свой маленький рост.
— К вашим услугам, — ответил он грубо.
В дверях сразу же появился владелец таверны. Феликс заплатил за своё пиво и пошёл к дверям.
— Кстати, — бросил он, обернувшись и держа руку на ручке двери, — фрау Вагнер просила меня сказать вам, что она одна и ждёт вас дома.
Вагнер не ответил, и Феликс вышел.
Он быстро забыл об эпизоде с Вагнером во всевозрастающем беспокойстве за Марию. По мере того как заканчивался её контракт в опере, она становилась всё раздражительнее. Её настроения стали ещё более непредсказуемыми. Подобно собаке, кусающей свою цепь, она старалась разрушить узы, связывающие её с Феликсом. Она снова умоляла его вернуться к жене только для того, чтобы кинуться в его объятия и с истеричными рыданиями поклясться, что никогда не уйдёт. Она ссорилась с ним без всякой причины, просто для того, чтобы ослабить напряжение нервов. Кричала, что не любит его, никогда не любила. В другой раз свёртывалась калачиком в его объятиях и мечтала вслух:
— Может быть, я больше не петь в опере и мы уезжаем в Италию, нет? Нет, не в Венецию. Там слишком много грустных воспоминаний. А зимой чересчур много дождей и снега. Может быть, поехать в Таормина...
Однажды, когда Феликс страдал от очередного приступа головных болей, Мария опустилась на колени возле него со слезами в глазах, и в первый раз за долгое время он увидел, как она перекрестилась и стала молиться Мадонне, чтобы он поправился.
В один из этих спокойных моментов он спросил, может ли прийти на её прощальный спектакль в опере. Её ответ был молниеносным, почти резким:
— Нет. Если ты приходить, я не пою.
Феликс попытался спорить: он что, должен быть единственным мужчиной в Дрездене, который не сможет послушать её?
— Если тебе нравится моё пение, я петь для тебя. Только для тебя. Я петь весь день, нет? — Но она не хотела, чтобы он приходил в оперу. — Кроме того, — добавила она триумфально, — ты не можешь купить билет. Даже мышонок не прошмыгнёт в оперу в последний вечер, когда я петь.
