— Наши отцы были большими друзьями, — заметил банкир, указывая Феликсу на кресло и усаживаясь за свой стол. — Я сам состою с вашим отцом в весьма сердечных деловых отношениях. Сожалею, что меня не было в городе, когда вы приезжали с ним в Лондон, и очень рад возможности познакомиться с вами, особенно по случаю вашего первого концерта в Лондоне. — На мгновенье его глаза остановились на Феликсе, и неожиданно привлекательная улыбка смягчила его жёсткое некрасивое лицо. — Ваш отец должен вами гордиться.
Феликс неопределённо хмыкнул, и финансист продолжал:
— Он изменит своё мнение после концерта. Вот увидите.
Ротшильд подробно расспросил Феликса о его семье и планах на будущее. Наконец он, казалось, вспомнил о письме, которое держал в руке.
— Большая сумма, — констатировал он. — Ваш отец — щедрый человек. — Он поднялся из-за стола и проводил Феликса до дверей. — Не думаю, что филармоническим оркестром когда-либо дирижировал такой молодой человек, как вы. До сих пор мы все знали имя Моисея Мендельсона, но я уверен, что нам предстоит ещё много услышать о его внуке.
Карл дремал в экипаже, когда Феликс наконец возвратился.
— Прости, но герр Ротшильд пожелал меня видеть. Эти большие банкиры владеют всем временем в мире.
— Так в любой области, — вздохнул Карл, окончательно просыпаясь и называя кучеру свой адрес. — Чем выше поднимаешься, тем больше людей делают всё за тебя, пока наконец тебе самому ничего не приходится делать. В дипломатической миссии наш министр проводит большую часть времени за сочинением сонетов своей покойной любовнице. Пока она была жива, он её терпеть не мог, а теперь рыдает каждый раз, когда говорит о ней. Любить память о человек легче, чем самого человека.
— Если ты когда-нибудь начнёшь писать сонеты твоим бывшим любовницам, — усмехнулся Феликс, — то будешь писать их круглые сутки. Кстати, как тебе нравится быть дипломатом?
— Очень нравится. Я рождён быть дипломатом.
Пока экипаж катил по направлению к Бьюри-стрит, осанистый молодой человек превозносил радости и преимущества дипломатической карьеры. Работа была интересной и лёгкой. Такой лёгкой, особенно в дипломатическом представительстве Ганновера, что у всех сотрудников там было время для неторопливых обедов, сопровождаемых длительными сиестами. Кроме того, там можно было вести светскую жизнь. Хозяйки салонов обожают дипломатов — любого, даже третьего секретаря в Ганноверском представительстве. Но больше всего Карл ценил магическую силу дипломатического статуса.
— Предположим, я захотел бы засадить в тюрьму моего квартирного хозяина, — рассуждал он с хитрой ухмылкой на круглой физиономии. — Я мог бы это сделать за пять минут.
— На каком основании?
— Ни на каком. — Его тон подразумевал, что ему надо было только выдать какое-нибудь обвинение из богатого арсенала, имеющегося в его распоряжении. — Я мог бы заявить, что у нас есть секретная информация о том, что он тайный агент или опасный революционер. Этого было бы достаточно, чтобы упрятать его на три-четыре недели в тюрьму, пока расследование не обнаружит, что произошла ошибка. Я объяснил это однажды моему хозяину, когда он чересчур приставал ко мне с арендной платой. Он уразумел, что к чему и сделался как шёлковый.
Карл всё ещё похохатывал, когда кеб остановился перед маленьким, но уютным коттеджем на Бьюри-стрит, где он жил.
В первые две недели Феликс был слишком занят приготовлениями к концерту, чтобы принимать приглашения, которые сыпались на него как из рога изобилия. Казалось, всем хотелось встретиться с молодым композитором-миллионером. Сезон был в разгаре, и Лондон был ослепительным. Всё в городе восхищало Феликса: сдержанная вежливость жителей, так непохожих на экспансивных французов, тенистые парки, дома, магазины, улицы. Ему представлялось, что даже дождь имеет в Лондоне особое очарование. Величайшие певцы мира — Зонтаг[35], Пизарони, Донзелли и легендарная Мария Салла — все они были в Лондоне в это время. Однако Феликс отказывался пойти послушать их, чем привёл своего друга в негодование.
— По крайней мере, послушай Марию Саллу, — убеждал он. — Говорю тебе, она потрясающа. — Он осуждающе помахал пальцем перед носом Феликса. — Когда-нибудь твои внуки узнают, что у тебя была возможность послушать Марию Саллу, а ты остался дома, уткнувшись носом в партитуру, и скажут: «Наш дед — дурак».
